Ключ от снежного дома. Страница 2

Таня протянула правую руку и погладила шершавую крышку бардачка.

Там лежали триста тысяч рублей. Плотный, тяжелый плоский конверт из крафтовой бумаги.

Она копила их восемь месяцев. Восемь месяцев без единого похода в кино, без новых сапог (старые зимние ботинки пришлось сдать в ремонт, где сапожник дядя Миша щедро залил треснувшую подошву прозрачным силиконом), без отпуска в мае, когда все нормальные люди ехали на дачи или в Сочи. Таня никуда не ехала. Таня переводила остаток зарплаты на накопительный счёт под восемь процентов годовых и ела по ночам сыр — тоненькими, практически прозрачными ломтиками, прямо стоя перед открытым холодильником в темноте кухни, сгорая от стыда перед самой собой за эту минутную слабость.

Год назад тётю Люсю сразил инсульт. Не лёгкий микроинсульт, от которого очухиваются за пару недель, а тяжелый, с отнявшейся правой стороной и потерей речи. В обычной городской больнице, куда её привезла скорая, санитарка прямо в коридоре сказала Тане: «Девушка, готовьтесь. Нам койки освобождать надо, долго держать не будем».

Таня помнила тот день до мельчайших деталей. Запах хлорки, мокрых больничных бахил и собственного отчаяния. У неё на карте было сорок две тысячи рублей — всё её жизненное накопление. Реабилитационный центр под Сестрорецком просил двести тысяч только за первый месяц.

Она стояла у окна в коридоре «Аква-Сферы» и глотала слезы, пытаясь составить план продажи своей однокомнатной квартиры на Гражданке, когда к ней подошёл Владимир Сергеевич Ковтун.

Он приехал к их директору по какому-то вопросу о поставке промышленных насосов. Крупный, седовласый, в дорогом кашемировом пальто, от которого пахло хорошим табаком и незнакомым Тане парфюмом. Он застал Таню вытирающей нос бумажной салфеткой.

— Чего ревёшь, бухучёт? — спросил он тогда. Голос у него был низкий, с хрипотцой, манера говорить — грубоватая, хозяйская.

Таня, которая никогда в жизни не делилась личным с чужими людьми, вдруг выложила ему всё — и про тётю, и про реабилитацию, и про квартиру.

Ковтун послушал, достал из внутреннего кармана чековую книжку (Таня тогда обомлела — кто в наше время носит с собой чековые книжки?), выписал бумагу, оторвал её и протянул ей.

Девятьсот тысяч рублей.

— Завтра в банке обналичишь, — сказал он просто. — Тётю вези в Сестрорецк. Там врачи нормальные.

— Я… Владимир Сергеевич… я под какой процент? — заикаясь, спросила Таня, готовясь подписывать договор займа, залог квартиры или вексель. — У меня расписка с собой…

Ковтун посмотрел на неё странно. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего Тане стало не по себе — не злость, не похоть, а тяжелая, свинцовая тоска.

— Отдашь, когда сможешь, — сказал он и хлопнул её по плечу так, что Таня едва не уронила очки. — По частям отдашь. Не сдохну — дождусь.

Таня не понимала. Она перевернула весь свой бухгалтерский мозг, пытаясь найти скрытый мотив. Выгода? Нет, он не просил скидок для своих фирм. Проценты? Он отказался от расписки. Личный интерес? Ковтуну было под шестьдесят, у него была молодая красивая жена, которую Таня мельком видела на корпоративе, и бизнес-империя в Карелии.

Шестьсот тысяч Таня уже вернула за прошлый год — переводила частями на указанный им счёт. Осталось триста. И вот три дня назад в её почтовом ящике на Гражданке обнаружился плотный конверт из плотной бурой бумаги.

Внутри не было бланка. Не было печатного текста.

Только квадратный плотный лист и ровные строчки, выведенные фиолетовыми чернилами от руки:

«Приезжайте. База "Чёрные камни", Северное Приладожье. 15 января, к вечеру. Пора возвращать долги. В.К.»

Странная формулировка. «Пора возвращать долги». Таня хмыкнула, перестраиваясь в правый ряд на выезде из Приозерска. Как будто она избегала выплат! Она отдавала всё до копейки, строго по графику, который сама себе нарисовала в Excel. Но раз кредитор просит приехать лично и привезти остаток наличными — значит, приедет. В конце концов, это был её последний долг. Сдав эти триста тысяч, она впервые за тридцать три года станет абсолютно свободной. Никому. Ничего. Не должна.

От этой мысли в груди даже немного потеплело, несмотря на ледяной сквозняк, поддувавший из-под неплотно прилегающего уплотнителя левой двери.

За Приозерском А-121 окончательно потеряла лоск федеральной трассы. Дорога сузилась, по обеим сторонам стеной встал сосновый бор, присыпанный тяжелым, мокрым снегом. Снег начался полчаса назад. Сначала он летел редкими, красивыми снежинками, похожими на рождественские декорации в витринах. Таня даже улыбнулась.

Потом снег стал гуще. А потом повалил так, будто сверху кто-то вспорол гигантский перинный матрас.

Вспыхнул экран смартфона, закрепленного в держателе на дефлекторе.

— Через двести метров поверните направо, на паромную переправу, — произнёс приятный женский голос из навигатора.

Таня нахмурилась.

— Какая переправа, дура? — спросила она у навигатора. — Середина января! Карелия! Там лёд полметра!

Навигатор не смутился:

— Перестройте маршрут. Двигайтесь к паромной переправе «Хийтола-1». Прибытие парома через четыре минуты.

Таня вздохнула. Навигационные карты явно сбоили из-за отсутствия нормального сигнала. Полосочки связи на экране айфона растаяли ещё километров десять назад. Остался только сухой, бескомпромиссный значок: «SOS. Только экстренные вызовы».

Сумерки в Карелии январе наступают не просто быстро — они падают, как тяжелый занавес в театре, когда отключают свет. В шестнадцать тридцать за окном «Поло» встала густая, серая мгла. Фары выхватывали из темноты лишь стелющуюся плотную белую пелену. Снег перестал быть красивым. Он стал стеной.

Таня сбавила скорость до тридцати километров в час. Очки от разницы температур в салоне начали запотевать по краям. Она потянулась за салфеткой, на секунду отвлекшись от дороги.

В этот момент «Поло» резко мотануло.

Правое переднее колесо влетело в глубокую, невидимую под свежим снегом ледяную колею. Машину повело. Таня ахнула, вцепилась в руль обеими руками, попыталась выкрутить влево, как учили в автошколе одиннадцать лет назад, но легкий хэтчбек уже потерял сцепление.

Время на секунду растянулось, как густой кисель.

«Поло» плавно, почти нежно развернуло боком. Таня успела увидеть в свете фар огромную, занесенную снегом ель, замерла, прижав подбородок к коленям, и закрыла глаза.

Удара не было. Был мягкий, глухой шуршащий звук — как если бы машина влетела в гигантскую ватную подушку. Задняя часть авто провалилась вниз, передняя задралась под углом градусов в тридцать. Двигатель чихнул, звякнул металлом и заглух.

В салоне установилась абсолютная, звенящая тишина.

Слышно было только, как с тихим щелканьем остывает выпускной коллектор под капотом: тик, тик, тик.

Таня сидела не шевелясь секунд тридцать. Руки на руле тряслись.

— Так, — сказала она вслух. Голос прозвучал пискляво и чужо. — Сводка баланса. Повреждения: физические — отсутствуют. Голова цела, ноги целы. Имущественные… ну, бампер, наверное, поцарапала.

Она попыталась открыть левую дверь. Дверь упёрлась в плотный сугроб кювета и поддалась всего на пару сантиметров. Таня вздохнула, перелезла через рычаг переключения передач на пассажирское сиденье и надавила на правую дверь. Та открылась с сухим треском.

Морозный воздух ударил в лицо, моментально перехватив дыхание. Минус пятнадцать, не меньше. И ветер. Ветер на трассе гулял хозяйский, вырывая из рук полость двери.

Таня выбралась наружу, утонув по колено в пушистом снегу.

«Поло» сидел в кювете глубоко и надежно. Задние колеса висели в воздухе, передний бампер ушёл в сугроб по самые фары, которые слабо светили куда-то вверх, в кроны сосен.

Таня достала из кармана телефон. Экран светился холодной синевой: «Нет сети. Экстренные вызовы».

— Отлично, — сказала она сугробу. — Просто замечательно. Дебет с кредитом сошлись идеальным образом.