Ключ от снежного дома. Страница 1

Annotation

У главного бухгалтера питерской фирмы Татьяны Крапивиной всё подчинено строгому учету. Ей кажется, что жизненный баланс под контролем, пока в почтовом ящике не появляется конверт с короткой запиской от бизнесмена Ковтуна: «Приезжайте. Пора возвращать долги».

Таня отправляется на отрезанную от мира метелью базу «Чёрные камни» в глуши Карелии. Но наутро Ковтуна находят мёртвым у проруби, кабель связи отсоединен, а в закрытом отеле остаются семеро гостей, каждый из которых скрывает настоящую причину своего визита.

Пытаясь восстановить хронологию событий по бухгалтерским проводкам и заброшенным архивам, Таня понимает: двадцать два года назад все они ехали в одном «Икарусе», упавшем под лёд реки. А молчаливый инструктор, вытащивший её машину из кювета, отсидел за ту катастрофу четыре года.

Чтобы вычислить настоящего убийцу и свести главный баланс своей жизни, Тане придется заглянуть в собственную вытесненную память — туда, где до сих пор хранится детская красная варежка с оленем.

Елена Копс

ПРОЛОГ

Конец ознакомительного фрагмента.

Елена Копс

Ключ от снежного дома

ПРОЛОГ

Он не мучился. Сначала было тепло — то густое, отдававшее печным камнем тепло, от которого тяжелеют веки и перестают натягиваться жилы в затылке. А потом наступил холод. Он не обжёг — он просто вошёл внутрь, медленно, как впитывается вода в сухой брезент. Сначала в пальцы ног, потом выше, к коленям, и наконец остановился где-то за грудиной, заменив собой дыхание. Так даже честнее. Двадцать два года — большой срок, чтобы копить долги. Я платил каждый день, по частям, мелкими купюрами чужого стыда и собственной бессонницы. Он платил деньгами. Разница есть? Разница всегда есть.

Ветер над озером не выл — он работал. Ровно, настойчиво, с гулом хорошего промышленного вентилятора он гнал от мыса белую крупу, перемешивая её с ночным воздухом. Следы затягивало за десять секунд. Человек, шедший по сугробам от главного корпуса к бане, на мгновение остановился, обернулся и с удовлетворением посмотрел назад: за его спиной была идеальная, нетронутая гладь. Снег подправлял за ним всё, что он делал. Снег был отличным соучастником.

У проруби на широкой деревянной скамье сидел человек в махровом халате. На голове у него нелепым тюрбаном было намотано влажное вафельное полотенце. Он не мёрз — от распаренного тела ещё поднимался тонкий, едва заметный в темноте пар, а в руке он держал плоскую фляжку. Он не оборачивался на хруст снега. На этой базе не от кого было защищаться, да и глупо заслоняться от того, к чему сам позвал людей за сотни километров.

Человек в халате думал, что к нему подошёл Мартын.

Тот, кто подошёл, остановился в шаге. Ветер на мгновение затих в сосновых кронах, открыв сухой, трескучий морозный воздух.

— Тебе нельзя было сюда, — произнёс пришедший. Голос звучал ровно, почти буднично. — В баню после полуночи не ходят. Тётя Зина сказала бы, что третий пар — не для людей.

Человек на скамейке медленно повернул голову. Полотенце съехало набок. В темноте его лицо казалось высеченным из серого костромского известняка — провалившиеся щеки, темные впадины глазниц. Он всматривался в силуэт перед собой несколько секунд.

А потом он засмеялся. Это был странный звук — сухой, кашляющий, похожий на то, как проворачивают ржавый ключ в замке, который давно никто не смазывал.

Вот тогда всё и стало окончательно понятно. Если человек смеётся там, где надо просить прощения или молчать, значит, разборки окончены.

Удар пришёлся в основание черепа — не сильный, но точный, рассчитанный не на то, чтобы пробить кость, а на то, чтобы выключить свет. Человек в халате ткнулся лицом в мягкий, свежий сугроб у самого края деревянного настила. Он даже не успел выронить фляжку — она негромко звякнула о мёрзлую доску.

Пришедший подождал полминуты, слушая, как сипнет и затихает чужое дыхание.

Потом аккуратно, без суеты, поправил пол халата, закрывая обнажившееся седое колено. Снял с негнущихся ног тяжелые банные тапки и поставил их рядом со скамейкой — ровно, носками к бревенчатой стене бани, будто хозяин просто отлучился на минутку и вот-вот вернётся. Полотенце поправил тоже.

Порывом ветра сверху сорвало тяжелый пласт снега с еловой ветки. Белая пыль засыпала халат, плечи, затылок.

Человек повернулся и пошёл обратно к главному корпусу, подставляя лицо метели.

Снег идёт. Снег ничего не помнит. Это его лучшее качество.

***

Если бы жизнь Татьяны Сергеевны Крапивиной можно было свести к оборотно-сальдовой ведомости, то в графе «Итого дебет» стоял бы круглый, аккуратный ноль, а вот «Кредит» давно уже вылез за границы разумного и грозил заблокировать все её жизненные счета.

Таня умела сводить баланс. Это было единственным, в чём она чувствовала себя уверенно. Фильтры тонкой очистки воды, которыми торговало ООО «Аква-Сфера», требовали дотошности: налоги, акцизы, транспортные накладные, сверки с поставщиками из Китая, вечные требования налоговой объяснить, почему в третьем квартале у них выросла внереализационная выручка. В этом мире цифр всё было прозрачно и подчинялось логике.

В обычной жизни логика пасовала.

За последние три года Таня вывела для себя универсальное правило: если ты чувствуешь себя виноватой — значит, ты ещё жива.

Она была должна тёте Люсе — за то, что та взяла её, одиннадцатилетнюю сироту, к себе после той туманной истории с болезнью, про которую в семье запрещалось говорить. Тётя Люся отдавала ей последнюю пенсию, варила овсянку на воде, чтобы скопить Тане на репетитора по математике, и никогда — слышите, никогда! — не упрекала. Именно эта молчаливая святость тёти Люси связывала Таню по рукам и ногам крепче любого банковского кредита.

Таня была должна бывшему мужу Славе. Слава ушёл два года назад, прихватив с собой кухонный комбайн и лёгкое чувство искренней обиды. «Таня, ты не умеешь отдыхать, — сказал он тогда, аккуратно упаковывая насадку для теста. — Ты даже на пляже считаешь в уме, сколько мы потратили на шезлонги и сколько можно было сэкономить, если бы мы взяли своё полотенце. С тобой невозможно просто жить». Таня не спорила. Она действительно высчитывала. И была искренне убеждена, что раз Слава не стал с ней счастливым, значит, она где-то допустила ошибку в расчётах.

Таня была должна своему директору, Михаилу Юрьевичу, который восемь лет назад рискнул и взял её, выпускницу без нормального опыта, на место главного бухгалтера.

Но главный её долг — тот самый, который тяжелым свинцовым бруском лежал сейчас в бардачке старенького «Фольксвагена Поло», — был перед человеком по фамилии Ковтун.

Таня поправила очки, сползшие на кончик носа, и крепче сжала пальцами холодный обод руля.

Подогрев водительского сиденья скончался ещё в ноябре, аккуратно перед первыми заморозками. Ремонт в автосервисе оценили в двенадцать тысяч рублей. Таня посчитала: двенадцать тысяч — это полтора месяца её рациона, если покупать куру по акции и не брать сыр «Ламбер», а ограничиться «Российским». Поэтому она просто подостлала под задницу сложенный вчетверо шерстяной плед, надела два свитера — тонкий кашемировый вниз и толстый свитер крупной вязки сверху — и решила, что «Поло» вполне жизнеспособен.

Из двух динамиков работал только правый, да и тот издавал шуршащий звук, будто внутри поселилась мышь. По радио передавали новости о приближающемся циклоне из Скандинавии, но Таня переключила на флешку с аудиокнигой по налоговому планированию. Голос диктора успокаивал.

— Зуб подождёт, — пробормотала Таня в пустоту салона. — Зуб терпеливый. Восьмёрки вообще не участвуют в жевании, это рудимент.

Правая нижняя восьмёрка ныла третью неделю. В частной клинике у метро «Дыбенко» за удаление сложного зуба с разъехавшимися корнями попросили шестнадцать тысяч. Таня ушла, даже не сев в кресло. Двенадцать за подогрев сиденья плюс шестнадцать за зуб — это двадцать восемь тысяч. Почти тридцать. Треть от нужной суммы.