Развод. Месяц на размышления (СИ). Страница 14

Выйдя на улицу, вдыхаю полной грудью и на миг останавливаюсь, прикрыв глаза. Даже если это было плохо, скинуть с себя обязательства, которые тебя тяготят — черт, так хорошо… пока я иду до своей машины, радуюсь, что больше сюда никогда не вернусь. Эта работа, видимо, подсознательно всегда была Эндшпилем моих ошибок. Как отголосок разбившейся мечты, застрявшей под кожей, и сейчас — мне свободно.

Хотя бы в этом плане.

Хотя бы на миг…

Да, я всегда была хорошей, умной девочкой, и пусть принято думать, что такие не совершают ошибок...это не так. Совершаем. Просто реже остальных, и как же чертовски хорошо мы умеем их исправлять...да?..

«Ты знал?..»

Даша

Огонь протеста и силы горит во мне ровно до того момента, как я вижу на горизонте острый шпиль своего дома.

Тут же все тухнет…

Я сжимаю руль сильнее и думаю о том, как снова зайду в нашу квартиру, где определение «наша» теперь звучит скорее насмешкой, чем чем-то важным. Перед глазами встают опустившие вешалки, где всегда висели его рубашки и пиджаки, следом наслаиваются такие же пустые полки, но добивает меня отсутствие зубной щетки. Почему-то. Словно не факт измены означает, что наш брак рухнул… или там, не знаю, его просьба о месячном отпуске от нашего брака (хотя какая там просьба, да? Меня тупо поставили перед фактом), а именно отсутствие грёбаной щетки пугает больше всего. Словно только она ставит жирную точку на всем, что было мне так дорого.

Я понимаю, что приехать домой тупо не могу. Это выше моих сил взять и переступить порог своей коробочки, на которой замыкался мой мир, и понять, что этого мира больше не существует. Я ненавижу ощущение свободного полета, так как дико боюсь высоты, а когда твой мир разваливается? Правильно. Именно это чувство внутри тобой и будет править балом.

Резко разворачиваюсь на перекрестке, собирая вокруг недовольные удары клаксонов. Наверно, мне было бы жаль и дико неприятно собрать еще и оскорбления в тупости вкупе с обвинениями в покупке прав, так как на самом деле я очень старалась их получить самой, но… сейчас это тоже едва ли имеет значения.

Я цепляюсь за спасательный круг: единственный, что вижу перед собой… Потом, возможно, придет осуждение за резкость моих движений, нелогичности и даже жестокость, но на данный момент он — единственный оплот надежды остаться в здравом уме.

Моя машина мчит к выезду из города.

Лагерь моего сына располагается на территории симпатичного загородного комплекса под названием «Бушующие воды». Он располагается примерно в ста километрах от Северной столицы, а называется так из-за того, что стоит на берегу финского залива. Наверное. Если честно, я никогда об этом не задумывалась. Мне было достаточно того, что здесь безопасно и спокойно. А еще очень хорошо кормят, ну и Ване здесь очень нравилось. Лагерь занимает почти всю северную половину территории по личной договоренности нашего господина тренера с хозяином — его лучшим другом.

Заехав на парковку, я останавливаюсь напротив встречающих ворот. Сейчас здесь много машин, и оно понятно — сезон, так что мне с трудом удается найти место для своей.

Это тоже, кстати, кажется каким-то отчаянным плевком в лицо. Словно мне нет места нигде в принципе…

Внутри что-то до боли сжимается в кулак.

Сказать по правде, я бы хотела сказать, что не знаю, зачем приехала сюда. Или соврать, будто бы сидела и смотрела на название гостиничного комплекса и долго размышляла, а стоит ли вообще начинать этот разговор, однако… это была бы наглая, грязная ложь.

Мною движут совсем неблагородные мотивы.

Надеюсь, потом, когда эмоции поутихнут, я смогу мыслить более рационально, но сейчас… черт, я так от этого далека.

Выскакиваю из машины пулей. Накрученная, дикая, зареванная… несусь к входу. Там быстро объясняю девочке за стойкой ресепшена о цели своего визита, и она, видимо, взвесив, как раз здравым рассудком, все плюсы и минусы сопротивления, пускает меня почти без проблем.

Я иду дальше.

Пока ехала сюда, мне действительно удалось накрутить себя еще больше, хотя казалось бы, да? Куда уж больше. Ха! Вы не поверите, на что способно твое сознание порой, и лучше бы вам прожить жить, не проверяя собственных граней разумного.

Перевернув каждое слово за последний месяц, каждый взгляд и каждый разговор с сыном, мне стало казаться, будто бы все это время он тоже знал. Водил меня за нос?! Наверняка! И почему-то именно сейчас мне стало принципиально важно решить этот вопрос. Закрыть его раз и навсегда! Чтобы понимать… насколько глубоко я увязла во лжи и предательстве?..

Что-то тихо шепчет прямо в ухо: остановись… Но я отмахиваюсь. Ничто и никто никогда не остановит женщину, у которой рухнул мир. Женщину, которую предали и ранили в самую душу. Говорят, они страшнее фурий в аду, и, наверное, это правда. По крайней мере, я бы себя саму испугалась и осудила, не бурли во мне столько деструктивных эмоций сразу.

Ваню вижу в ту же секунду, как выхожу на огромное поле. Он со своими друзьями стоит поодаль и смеется. Футболка висит у него на одном плече, а во второй руке он сжимает бутылку с водой.

Меня дико злит его небрежность и спокойствие, веселье. Если он все знал, то оно кажется мне страшным кощунством! Еще большим предательством…

Я на миг резко торможу — дышать не могу. Что буду делать, если он знал?..предательский страх на мгновение приводит в себя. Готова ли я на самом деле узнать правду?..

Но потом все снова меркнет перед лицом боли и какого-то больного, глупого упрямства.

— Ваня!

От моего голоса он вздрагивает и резко поворачивается. В первый миг не понимает, кто его зовет — это видно по рассеянному взгляду и нахмуренным бровям. А потом… он находит меня глазами, расширяет их и выпаливает:

— Мам?!..

Замечательно. Узнал.

Я срываю очки и тяну подбородком в сторону:

— Есть разговор.

— Но…

— Отойдем. Сейчас.

Больше не произношу ни слова. Быстрым шагом ухожу в здание с панорамными окнами, где находятся раздевалки с душевыми кабинками, а еще хранятся трофеи нашего клуба. За спиной раздаются смешки и улюлюканья его друзей, что-то вроде: «ну ты попал…». Я стараюсь этого не слышать, так как они злят только сильнее. Словно они становятся подтверждением самых темных мыслей:

Он не просто знал, но еще и поделился со своими друзьями?..

Боже, мной овладела абсолютная паранойя. Наверно, это действительно так, потому что я ее чувствую. Как раненный зверь, старающийся скрыться от других угроз, мне кажется, в этот момент, словно бы весь мир наставил на меня дула пистолетов, и нужно бежать-бежать-бежать. Нужно спасаться, я ведь не могу никому верить…

Закрываю глаза руками и стараюсь дышать, стоя напротив высокого стенда с кубками. За спиной хлопает дверь. Ваня удивленно спрашивает:

— Что ты здесь делаешь?

Потом к его голосу прибавляется волнение и страх:

— Что-то случилось?! С папой?..я...

Его перебивает мой горький смешок. Ваня застывает, пристально оглядывая мою фигуру, но я не отвечаю ему. Продолжаю смотреть в стенд, но уже не на кубки, а на свое отражение — в нем вижу сломанного человека. Испуганного, сломанного зверька, идущего дорогой саморазрушения.

Поверни обратно…

— Я хочу задать тебе один вопрос, — против здравого смысла с губ срывается тихий вопрос.

Ваня нелепо хлопает глазами.

— Эм… а по телефону нельзя было? С папой…

— Все с ним нормально! — срываюсь на крик, резко обернувшись, — Цел и здоров твой гребаный папаша, понятно?! Живет свою лучшую жизнь!

Сын застывает на месте. Что-то внутри меня продолжает умолять сбавить обороты, а ложь снова возводится к небу. Камень за камнем.

Я говорила, что не знаю, зачем приехала сюда? Развела трепотню о том, что хочу узнать правду? Может быть, даже восстановить справедливость? Ха! Как бы не так…

Одна из самых страшных стадий агонии — это слепое желание сделать объекту твоей ненависти больно. В данный момент я ни за что не признаю этого, да и потом, наверно, смогу сказать лишь тихим-тихим шепотом, но… такова правда жизни. Когда тебе разбивают сердце, ты отчаянно жаждешь сравнять счет, потому что тебе кажется, что тогда дышать станет легче.