Развод. Месяц на размышления (СИ). Страница 15

Я приехала сюда, чтобы сделать Славе больно. Я хочу воздействовать на него через сына, разбив их отношения, потому что, как мне кажется, это единственное средство, которое у меня осталось. Как говорилось в одном фильме, безумие — эта та же гравитация, и все что требуется — это лишь небольшой толчок. Очевидно, отчаяние является лучшим толчком из всех, ведь я в отчаянии. Мне до безумия страшно, и я изо всех сил стараюсь удержать свой мир, пока он не убежал сквозь мои пальцы, словно песок.

Поэтому вместо того, чтобы сдать назад, я тихо произношу:

— Ты знал?

Ваня резко опускает глаза; отводит их. Он не в силах выдержать зрительного контакта, а значит…

— О господи…

Я до конца не могу поверить, что все действительно настолько паршиво. Не могу…

Мысли прерываются, как и ощущения, стоит сыну так же резко, как он спрятался, выйти из тени и взглянуть на меня:

— Знал. О. Чем?

Чеканит каждое слово. Злится. Я прищуриваюсь.

— Почему мне кажется, что нет необходимости пояснять то, о чем я говорю?

Он цыркает языком, упирает руки в бока и снова переводит глаза в сторону. На поле, где его друзья беззаботно продолжают веселиться.

Воздух в холле раздевалки заряжается до высших отметок. Я понимаю, что больше всего на свете мой сын — мой добрый, милый мальчик, — хочет сбежать от меня подальше. Наверно, впервые в своей жизни — по крайней мере, я это впервые ощущаю так ярко и явственно.

В груди снова ворочается острое копье, пропитанное ядом одной измены, но двойного предательства. За-ме-ча-те-ль-но.

Губы трогает горькая улыбка.

— Хочешь уйти?

— Не очень понимаю, зачем вообще стоило сюда приезжать… — тихо огрызается он.

Тупое бессилие начинает пульсировать где-то в районе мозжечка. Снова срывает.

Я делаю резкий шаг к нему и рычу:

— Не понимаешь?! Может быть, хотела рассказать о любовнице отца лично?! — Ваня вздрагивает, но меня несет дальше, — Хотя зачем рассказывать, да?! Похоже, ты гораздо глубже осведомлен, нежели я!

— Да не знаю я ни о какой любовнице! Господи!

— Врешь!

Ваня переводит на меня злой взгляд, а на его щеках играют желваки. Молчит; я усмехаюсь.

— Так как тебе причина моего внезапного приезда, м? Если недостаточно классная, то, может быть, развод ею станет?..

Ваня шумно выдыхает, а потом трет переносицу. Ведет себя так, словно бесконечно устал от маленького, истеричного ребенка, и я в полной мере осознаю, что да. Да, я именно такая сейчас и есть, но...как это контролировать? Мне неизвестно. Я пытаюсь найти выход, спасение, а в такие моменты, похоже, самоконтроль отваливается напрочь.

— Посмотри на меня, хватит глаза свои прятать! — выкрикиваю я.

Он выдыхает снова и...подчиняется. Однако, лучше бы снова показал характер, как в свои двенадцать, и не делал этого...В нем сейчас только холод и дикая стена — он отстраняется от ситуации. Он не хочет принимать в ней участия.

— И что я должен сделать? Попросить его не разводиться?

Такой же, как его папаша...такой же холодный и безразличный, пока я бьюсь головой о каменную стену. Что ты делаешь?!..

— Уходи, — роняю еле слышно.

Выгнув брови, Ваня роняет голову вбок и цыкает.

— Ты сама приехала сюда. Я просто не понимаю…

— Я уже слышала. Ты не понимаешь, зачем?..

— Ну а чего ты хотела, ма? — его голос смягчается.

Он делает короткий шаг ко мне и хмурится еще сильнее.

— Чем я-то могу помочь?

Хотя бы сказать мне правду…

Я ничего не произношу. Так же резко, как зажглась, мой костерок теряет свою силу. Я тухну. Внутри что-то действительно заканчивается на этой точке.

Сжав себя руками, поворачиваюсь к стендам и смотрю на огромный, золотой кубок, который наши мальчики выиграли в том году. Я помню этот год очень хорошо, и мне всегда нравилось, что это действительно так, потому что приятно помнить хорошо. Теперь мне страшно… страшно, что то лето и те воспоминания станут последними, теплыми и хорошими воспоминаниями в моей жизни…

— Ты прав. Ничем.

— Ма…

— Иди, — сжимаю себя сильнее, — У тебя тренировка. Я не должна была приезжать и устраивать истерику. Это все равно тебя не касается. Наш развод...только мои проблемы.

Одиночество внезапно оглушает. Постояв немного, Ваня осматривал меня пристально, но я ни разу не ответила. И он ушел.

Я не виню его за это. Точнее, я обязательно найду в себе силы и прощу его за то, с какой отстраненностью он встретил новость о том, что мой мир разрушен. В конце концов, я не его ребенок, а значит, он не обязан отвечать мне так, как ответила бы я сама…

Ничего страшного…

Это просто жизнь.

«Как ты?»

Много лет назад, Слава

— …да вставай же ты!..

По спине прилетает злой, звонкий шлепок маленькой ладошкой. Я морщусь, накатывает с головой чужое отчаяние, до которого мне, сказать по правде, нет абсолютно никакого дела в эту конкретную секунду.

Я морщусь и отворачиваю голову от источника шума, хотя знаю, что заснуть снова не получится. Меня уже вырвали оттуда, где не было больно и страшно. Я снова здесь — там, где больно, и там, где страшно каждое мгновение.

Тупая, головная боль, от которой подташнивает, и мелко дрожит нутро, накрывает оглушительной волной, а потом отступает. Я никогда не видел моря, лишь на фотографиях, но друзья говорили, что так оно и бывает обычно: волна бежит за волной, облизывая светлый песок. Пахнет солью.

Все прямо как сейчас…

Тяжелый вздох за моей спиной. Диван прогибается слабо под маленьким весом, а потом вновь наступает оглушающая тишина. Мое сердце гадко сжимается.

Я вновь поворачиваюсь и вижу Дашку. Она сидит в светлом платьишке, закрыв лицо руками. Ее локотки упираются в колени. Она молчит, но по тому, как подрагивают ее плечики, становится понятно, как горько ей даются эти мгновения.

Мне стыдно.

Я облизываю пересохшие губы и тянусь к ней, но почувствовав это раньше, чем дотронусь, Даша резко вскакивает и отрезает:

— Нет!

Ее глаза пылают. Я замираю под таким убийственным взглядом. Теряюсь и из-за этих ужасных слез, стекающих с ее глаз. Они бегут по щекам, собираются на подбородке в одну огромную каплю и падают на светлую ткань, оставляя уродливые кляксы моего глухого падения.

Я слышу эхо свое, как если бы вдруг стал монеткой, которую скинули в осушенный колодец. Последствия моих поступков отражаются от стен, множатся, разносятся эхом и бьют… по ней.

Мне очень стыдно, малыш…

Она прожигает меня глазами еще несколько мгновений, которые, по сути, стали несколькими вечностями, а потом резко разворачивается на пятках и уходит. Я остаюсь один и озираюсь полуслипшимися веками. В моей комнате стоит удушливый, тяжелый запах алкоголя, а рядом с диваном на табуретке стоит пустая бутылка водки — последняя. Которую я помню.

Блядь.

Я откидываюсь на подушки и долго смотрю в одну точку на потолке. Ощущение собственной ничтожности давит; следом приходит страх. Он заставляет меня нелепо подняться и слезть с постели, потому что я знаю, что она не ушла. Еще. А мне так страшно, что уйдет…

Даша сидит на кухне. Обняв себя руками, она смотрит на улицу, хмурит брови. Мы встречаемся не так давно, и я замираю в дверном проеме, глядя на эту маленькую девочку — почему она все еще здесь?..я бы ушел. Все бы ушли, если мозг, конечно, функционирует нормально.

Бабушка умерла почти месяц назад. Еще сорока дней не было. А я успел провалиться на самое дно, снизу даже не постучит. Для меня ее уход хоть и не был внезапным, но стал серьезным ударом куда-то под дых. Я не знаю, за что держаться. Все будто бы… рассыпается.

— Даш?..

Она не поворачивается, говорит тихо, но твердо.

— Ты хотя бы помнишь, какой сегодня день?..

Замираю. Если честно, я сомневаюсь в том, какой сейчас год. Не то что день.

Молчание продолжает заряжать воздух на небольшой кухоньке. Ее губ касается кривая ухмылка. Даша опускает глаза на свои пальцы и кивает пару раз.