Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 9

Режим второй: комбайн. Кухонный комбайн столовой, ветеран конкордатской постройки, агрегат размером с торпедный аппарат и характером старого боцмана, я чинил ему подшипники и настроение три года подряд. А этим летом комбайн загорелся опять, тем же узлом привода, я его потушил, а чинил уже Дэйв. По своему конспекту, который вел за мной все эти годы: я чинил, а он записывал. Я простоял рядом всю субботу, руки в карманах, и это была самая трудная работа моего лета. Дед принял узел на слух, приложив половник к кожуху, и сказал мне: «Звук как при тебе». Сказал мне, а говорил про Дэйва: у Деда хвалят изделие, мастеру в лицо похвалы не положено. Звук как при тебе, это, чтобы вы понимали, высшая аттестация, которую выдает Дед. В первый же вечер года Дэйв пересказал эту историю всему нашему концу коридора, с гордостью, которую даже не пытался упаковать в скромность: «Сальник и муфта. Четыре часа», и я при свидетелях пожал ему лапу со всей официальностью. Ученик, который чинит, пока учитель держит руки в карманах, это не потеря заработка. Это закрытый наряд.

Режим третий: кубричная касса. Учреждена на втором курсе после того, как выяснилось, что четыре человека, скидывающиеся на общие расходники не по регламенту, а по настроению, порождают бухгалтерию, от которой у Марка дергался глаз. Теперь касса жила в жестяной коробке из-под ветоши, взносы шли по утвержденной таблице, расходы протоколировались, и раз в квартал проводилась ревизия, на которой Марк оглашал баланс с торжественностью имперского казначейства. Осенняя ревизия этого года заняла шесть минут и завершилась исторической резолюцией: «Остаток два кредита восемьдесят, расхождений ноль, третий год подряд». Дэйв поаплодировал. Я предложил выдать кассе знамя.

Режим четвертый: календарь Марка. Расписание жизни над его койкой, начатое на первом курсе с «выпуск с отличием» и «адъютантская школа», к четвертому году разрослось в документ, которому позавидовала бы плановая служба эскадры. И в сентябре, я упоминал, в нем появился новый раздел, внизу, мелким шрифтом. Теперь я его рассмотрел. Раздел назывался «Распределение: сценарии», и в нем стояло три строки. «Вариант А: штабная линия, вероятность 0,62». «Вариант Б: аналитическая служба флота, вероятность 0,31». «Вариант В: прочее, 0,07». Против каждого варианта, микроскопическими буквами, шли выкладки: какие экзамены тянут какой коэффициент, какая строка листа дает какую очередь. Марк готовился к распределению, как к варп-прыжку: по таблицам, заранее и без иллюзий.

— А седьмая сотая… — Я ткнул пальцем в микроскопическую строку. — «Прочее», это что?

— Это ты. — Марк не оторвался от конспекта и паузы не сделал. — В каждом выпуске, если верить статистике, бывает событие, которое модель не описывает, поэтому я закладываю под него сотую с первого курса. Она ни разу не подводила.

Я не нашелся, что ответить, и внес себя в реестр стихийных бедствий молча.

Режим пятый был мой, и кубрик его терпел, как терпят чужую примету: с уважением и без участия.

По воскресеньям, после блинов, я разбирал ящик и обслуживал имущество. Инструмент, тетрадь, значок, лист, моток синей изоленты. Моток отцовский, тот самый, и расходовать его я по-прежнему не расходовал: на скобе питбоя жил один-единственный виток, намотанный в четырнадцать лет, и раз в год я перематывал его заново, потому что лента старела, а место держала. Марк на втором курсе предложил заменить виток уставной лентой из ремфонда, черной, с допуском и сертификатом. Я попробовал. Уставная слезла через декаду. Отцовская держалась от перемотки до перемотки, год за годом.

— Статистически… — Марк внес что-то в свои таблицы. — … я обязан признать превосходство метода.

Из-под койки, где Дэйв возился с рундуком, донеслось:

— Метод простой. У нас в деревне так же: если держит, значит правильное.

А на третьей неделе четвертого года я сделал с питбоем то, что откладывал три года, и сделал потому, что впереди была практика, а в кабину учебного борта влезают боком.

Десять кило на ремне в кубрике никого не смущают: в кубрике ты сидишь. На перегонах в доках я возил их в кабине два года и терпел, но на практике садиться в кабину предстояло по нескольку раз за смену. Десять кило в кабине учебного борта, куда влезаешь боком, это уже не имущество, а вторая мысль на каждом движении, и мысль неудачная. Я взвесил вопрос дважды, один раз честно и один раз с надеждой, и оба раза вышло одинаково.

Питбой мой на девять десятых был пустой. Корпус-скоба, броня по кругу, шесть гнезд под модули, и из шести пять пустовали с того самого дня: модули вынули штатным инструментом задолго до меня, аккуратно, по описи, и увезли. Четыре года я носил на себе броню вокруг воздуха.

Резал я его в мастерской при столовой, ночью, по допуску, который выпросил у Деда под предлогом курсовой, и Дед, подписывая, спросил только, не буду ли я жалеть. Я сказал, что жалеть буду утром, а таскать буду всю жизнь, и он допуск подписал. Я убрал пять посадочных мест, срезал броню там, где она защищала пустоту, оставил скобу по силовому периметру и вокруг ядра. Экранный блок и разъемы не тронул: они и есть лицо документа, их трогать нельзя.

К утру он весил четыре с небольшим и стал плоским.

Мири сопровождала процедуру комментариями, которые я целиком приводить не буду, потому что половина была про хирургию, а вторая про доверие. Приведу вывод, выданный, когда я закончил и надел его обратно:

— Ощущение странное. Дом тот же, стен меньше. Рекомендую впредь не делать так без предварительного уведомления за декаду.

— Уведомляю: следующий раз лет через пять.

— Принято. Внесла в план.

Легенда от диеты не пострадала, а окрепла. «Терминал армейского образца, утиль, восстановлен владельцем» до той ночи держалось на честном слове и трех наклейках. После нее любой человек с глазами видел, что имущество и правда резаное, паяное и восстановленное владельцем, и вопросов делалось меньше, а не больше. Правду, оказывается, тоже можно предъявлять как документ. Надо только правильно выбирать, какую именно.

Так мы жили три недели четвертого года, тремя четвертями штатной комплектации, и на исходе третьей недели, в четверг, система вернулась к полному составу.

Я шел с самоподготовки и еще от поворота увидел, что дверь кубрика приоткрыта, а изнутри горит свет, которого никто из наших в это время не жжет. Внутри, у четвертой койки, спиной ко входу, стояла Мери и распаковывала сумку.

— О. — Я остановился в дверях. — С возвращением.

— Привет, Форк. — Она не обернулась.

И я, еще ничего не разглядев толком, уже услышал, что она другая. У человека, три года прожившего с тобой в одном кубрике, голос знаешь, как звук родного двигателя: не тембр, а обороты. Обороты у Мери стали ниже. Раньше она говорила короткими очередями, экономно, но быстро, с готовностью в любой момент оборвать. Теперь слова выходили ровно, с запасом, как у человека, который знает, что его дослушают. Так говорят не кадеты. Так говорят люди, у которых в подчинении что-то было.

Потом я разглядел остальное. Форма на ней была уставная, наша, но под формой, на спинке стула, висела гражданская куртка, и ткань этой куртки я оценил на глаз, как оцениваю металл: не по блеску, по выделке. Такая ткань на Целине не встречалась ни в одном каталоге, до которого я дотягивался. Сумка, из которой она распаковывалась, имела фурнитуру, которая работала бесшумно. Все на ней и при ней стало тише и дороже, вот самое точное, что я могу сказать: тише и дороже.

Обмен, с которого она вернулась, назывался в документах «корпоративная образовательная программа», и больше о нем не знал никто и ничего. Уезжала она на такие программы третий раз за три года, каждый раз через объявления, которых никто, кроме нее, не видел, и возвращалась каждый раз с этой своей новой тишиной, докрученной еще на пол-оборота.

На следующий день я увидел ее на галерее над доками, одну, у обзорного остекления. Она стояла и смотрела вниз, на кампус: на доки, на переходы, на муравьиную разгрузку у третьего причала, на всю нашу махину, которая три года была для нас миром, границы которого еще поискать. Я встал рядом, по соседской привычке, и с минуту мы смотрели вместе. Разгрузка шла с нарушением: строповщик у третьего причала вешал контейнер за две точки вместо четырех, и я следил за ним с профессиональным неудовольствием. Что видела она, я не знал, но выражение у нее было то самое, которое я потом искал, как подобрать, и подобрал только к ночи: так смотрят на макет. На хороший, подробный, любовно сделанный макет, у которого где-то там, снаружи, есть оригинал. Три года назад кампус был для Мери оригиналом. Что теперь было оригиналом, она не сказала, а я не спросил. У нас с ней вопросы всегда были товаром штучным.