Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 10

— Строповщик. — Голова ее не повернулась ни на градус.

— Вижу. — Я тоже не повернул головы. — Две точки.

— Доложишь?

— Крикну снизу, когда пойду. Быстрее, чем рапорт.

Она кивнула, коротко, одним подбородком, и ушла. А я остался с открытием: она тоже увидела строповщика. Раньше она видела людей насквозь, а грузы были не ее профиль. Чему их там учат, в этой ее корпоративной программе, подумал я. И полка моя скрипнула, принимая мелочь на хранение.

Это было назавтра. А в тот, первый вечер она закончила с сумкой, повернулась и осмотрела кубрик. Осмотрела, это точное слово: прошлась взглядом по койкам, по расписанию Марка, по фотографии комбайна, задержалась на моем чистом листе в рамке. И вот тут я увидел то, что потом записал в хронику дословно, потому что формулировка пришла сразу и лучше не стало. Она смотрела на наш кубрик, как весовщица на лом: без злости, без нежности, по прейскуранту. Три года назад она смотрела так на людей. Теперь так смотрелось на все, включая стены.

На листе взгляд стоял дольше всего, секунды три.

— Первая строка?

Не «что это». Сразу ответ, в форме вопроса, только для протокола.

— Первая строка.

Она кивнула, как кивает весовщица, занося цифру в ведомость, и стала заправлять койку. По-уставному, кстати, без единой ошибки: что бы там ни было на ее обмене, уставную заправку оно не стерло.

Ужин в тот вечер был институтом номер один: возвращение члена кубрика по нашему, сложившемуся за годы протоколу отмечалось совместной трапезой в столовой, за нашим столом, тем, что у колонны. Дэйв по такому случаю выпросил у Деда добавочный паек «по случаю прибытия личного состава», Дед выдал и передал Мери привет в форме двойной порции, Марк подготовил три вопроса про структуру корпоративного обучения, а я нес свою обычную вахту: слушал.

Про «Орион» Мери рассказывала скупо, но без секретности: кампус корпорации на орбитальной станции, учебные модули, стажировка при отделе. Каком отделе, не уточнила. Марк спрашивал про методики, она отвечала про методики. Дэйв спросил, как кормят, она сказала: «По меню», и Дэйв завис над этой формулировкой, как над неисправностью: столовая, где выбирают, не помещалась у него в картину мира.

— Погоди. — Ложка легла на стол, а у Дэйва это высшая степень интеллектуального усилия. — А если ты выбрал, а оно кончилось?

— Не кончается.

— А если все выбрали одно?

— Посчитано заранее.

— А кто считает?

— Система. — Слово легло так ровно, что мне послышалась интонация, которой я тогда не подобрал названия. Теперь подобрал бы: так говорят о начальстве, которое видели лично.

Дэйв покачал головой и вернулся к ложке. Мир, где еду считает система и она не ошибается, был для него страшнее любых баек про Древних: у баек хотя бы совесть есть, они врут. Марк, наоборот, слушал про «посчитано заранее» с видом паломника, которому описали землю обетованную. Два моих соседа, две реакции на один и тот же мир, и оба, что характерно, честные.

А потом Марк, дожевав, спросил то, что у него, видимо, стояло в списке вопросов третьим, после методик:

— А порядок распределения у корпоратов? Я его в открытом доступе не нашел, то есть по рейтингу, как у нас?

И Мери отложила вилку.

Я этот жест отметил, потому что Мери никогда ничего не откладывала: она из тех, кто доедает под любой разговор, экономя такты. А тут отложила, посмотрела на Марка, потом на меня, потом снова на Марка, и выдала единственную за весь ужин развернутую лекцию о внешнем мире. Лекция уложилась в четыре предложения.

— По рейтингу. Только рейтинг не тот. Балл вторым. Первым: кто за тебя распишется. Поручители.

За столом стало тихо, ровно на два такта, а потом заговорили все трое сразу, и по тому, что и как сказал каждый, можно было писать наши характеристики, не сходя с места.

Марк отреагировал формулой. Статистика выпусков в открытом доступе, шесть лет, корреляция строки листа с категорией назначения устойчивая, коэффициент до третьего знака, никакие «поручители» в модели не значатся, а если бы значились, дисперсия была бы другой. Он оттарабанил это на одном дыхании, со ссылкой на собственную таблицу, и закончил вердиктом, окончательным, как штамп: «У корпоратов, может, и так. У Империи рейтинг решает».

Дэйв отреагировал по-крестьянски, то есть сразу про справедливость.

— Да ну. — Он даже головой помотал, отгоняя. — Это же Академия. Тут по-честному. Вот у нас на луне, если ты комбайнер лучший, ты и есть лучший, хоть ты чей сын. А тут тем более: тут же Империя смотрит.

И в этом «тут же Империя смотрит» было столько чистой веры, что перебивать его никто не стал: такие конструкции не разбирают при владельце.

А я не отреагировал никак, и это тоже была реакция, я знал это уже тогда.

Потому что я с Целины. Я вырос у окна тарифной конторы и выучил до всякой Академии: у каждой опубликованной сетки есть приложение, которое не публикуют. Не потому, что прячут. Потому, что его никто не спрашивает. Слово «поручители» легло у меня в точности на старую целинскую разметку: на графу, которой нет в бланке, но по которой считают. Оно легло, звякнуло и встало по размеру, и я это услышал.

И выбрал не поверить.

Я хочу записать это в хронику честно, потому что дальше эта запись будет стоить дорого. У меня были все данные. Слух, натренированный на «есть, но не про тебя писано». Мери, которая слов на ветер не бросала ни разу за три года. Пустая строка «распределение» в расписании, без даты и регламента. Я сложил все это, взвесил, и положил на дальнюю полку, а на ближнюю положил другое: первая строка, красный диплом, право первого выбора, черным по белому, при секретаре, с подписью. У меня в планах стояла первая строка, и правила, по которым она разыгрывается, были опубликованы. Я выбрал играть по опубликованным. Не потому, что поверил Марку больше, чем Мери. Потому, что во вторую дверь я играть не умел, а признаваться себе в этом за девятнадцать недель до финиша не хотел.

Инженер, который знал про люфт и не пошел щупать, не может потом писать в рапорте «отказ произошел неожиданно». Запомните эту формулировку. Она нам понадобится.

Ужин доехал до компота, разговор ушел на безопасные территории: практика через семь недель, чей поток в какую смену, правда ли, что в этом году дают налет на живом железе больше прошлогоднего. Обычный гул выпускного курса, в котором слово «поручители» растворилось, как капля флюса в ведре воды: попробуй потом докажи, что она там была. И только Мери больше не сказала за вечер ни одного слова сверх тарифа. Она смотрела на нас, троих граждан своей бывшей страны, спокойно и по прейскуранту, и что стояло у нее в ведомости против каждого, знать было нельзя.

В воскресенье институт блинов отработал первый раз при полном составе, и по этому воскресенью было видно, как система принимает деталь обратно на посадочное место. Дэйв ушел к малой плите, едва столовая сдала ужин, через полчаса от плиты пахло на три коридора, и к нашему столу, как всегда по воскресеньям, потянулась очередь соседей с встречными подношениями: кто с сахаром, кто с банкой домашнего повидла, присланного с чьей-то луны, кто просто с уважением. Дэйв правил раздачей, как вахтенный офицер: первый блин Деду, святое, дальше кубрику, дальше очереди по старшинству подношений. Мери села на свое старое место, спиной к переборке, лицом к залу, взяла блин, съела его молча, по-рабочему, и на второй сказала единственную фразу за весь поздний стол: «У них таких нет». Дэйв просиял, как прожектор. «У них», отметил я про себя, уже означало не «в столовой», а «в том мире», и по этому «у них» выходило, что мир тот блинами небогат, чем бы он ни был богат еще.

Марк за тем же столом осторожно, вторым заходом, вернулся к теме поручителей, с новой таблицей наперевес: он за выходные прогнал статистику еще раз, с разбивкой по категориям вакансий, и корреляция держалась. Мери выслушала его выкладки не перебивая, доела блин и ответила вопросом, который я записал в тетрадь в тот же день: