Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 11

— Твоя статистика видит, кто какую вакансию получил. А кто на какую не был допущен, она видит?

Марк открыл рот. Закрыл. Посмотрел в свою таблицу так, как я смотрю в схему, где обнаружился элемент без обозначения. Статистика отказов, сказал он наконец, в открытых данных не публикуется. «Вот именно», сказала Мери, и на этом лекция номер два закончилась, не начавшись. Дэйв разливал чай и в высокие материи не лез: у него блины подходили к концу, а очередь нет.

С Красом мы пересеклись в начале следующей недели, в столовой, в очереди на раздачу.

Про Краса за три недели четвертого курса надо доложить отдельно, коротко: война кончилась. Не миром, войны такие миром не кончаются, а как кончается пожар, у которого выгорело топливо. Мы отвоевали свое на первом курсе, отпакостили на втором, на третьем воевать стало некогда обоим, и к четвертому от всей кампании остался один действующий фронт: верх учебного рейтинга, где мы с ним шли первым и вторым с переменным зазором. Это была уже не вражда. Это было спортивное расписание.

Он стоял в очереди передо мной, взял поднос, покосился, увидел меня и произнес, глядя не на меня, а на раздачу, тоном человека, справляющегося о погоде:

— Форк. Вторая строка не жмет?

— Примеряю первую.

— Смешно. — Крас забрал с раздачи свою двойную кашу.

И мы оба, к обоюдному, я уверен, неудовольствию, действительно усмехнулись. Одновременно, коротко, по полсантиметра усмешки на брата. Три года назад за такой обмен в этой же столовой платили бы нарядами обе стороны. Теперь это был протокол о намерениях: сезон открыт, счет ноль ноль, желаю здравствовать. Он забрал поднос и ушел за свой стол, я за свой, и вслед ему я подумал то, что думаю про него с «Наковальни»: способный, сволочь. Если бы система выдавала ему все авансом просто за фамилию, было бы проще. Она выдавала ему за фамилию только уверенность, а остальное он брал сам, и в этом состояла вся неудобность Ливена Краса как оппонента.

Для протокола, раз уж зашла речь: по итогам третьего курса зазор между нами в сводном рейтинге составлял сотые доли, и знак этого зазора менялся четырежды за год, как знак у плохо заземленного потенциала. Свиты у него не было никогда. К четвертому курсу рассосались и чужие: наследственным кадетам на выпускном курсе стало не до свит, у них у самих начался сезон охоты. Крас ходил один, работал, по слухам с его потока, как проклятый, и в столовой брал двойную кашу, как простой смертный. Война наша, повторю, выгорела. Оставался счет. Счет я уважаю: он, в отличие от войны, величина измеримая.

Отбой в кубрике четыреста двенадцать проходит по годами отлаженной процедуре: Марк сверяет завтрашний день с расписанием, Дэйв засыпает на середине этой сверки, я дочитываю свое, Мери гасит свет со своей стороны, потому что выключатель исторически за ней. В тот вечер процедура прошла штатно, свет погас, кубрик затих, и я уже уходил в сон своим коротким туннелем, когда из темноты, с четвертой койки, раздался голос.

Голос был ровный, негромкий, ни к кому не обращенный. Так говорят не соседям. Так говорят в протокол.

— Кстати. В «Орионе», на моем этаже, висел список выпускников вашего курса. Двух фамилий там не было заранее.

Тишина. Дэйв всхрапнул и развернулся. Марк, я слышал, перестал дышать над своим планшетом.

Марк первым нашел голос:

— Каких фамилий?

Ответа не было. Мери спала или считала, что разговор окончен, что в ее исполнении одно и то же.

Я лежал лицом к своей переборке, смотрел в темноту, где над головой висел чистый лист в рамке Дэйва, и делал то, что умею лучше всего: считал. Список выпускников нашего курса, висящий в корпорации за месяцы до распределения. Список, в котором двух фамилий не было заранее. Не «вычеркнули». Не было заранее. То есть кто-то, где-то, задолго до всякого листа, уже посчитал наш курс по своей ведомости, и в этой ведомости у двоих из нас стояло что-то, что делает фамилию лишней в списке.

Вариантов, чьи это фамилии, у меня было четыреста двенадцать минус те, за кого я мог поручиться. Поручиться я мог за одну.

Свою я в этих прикидках держал с самого начала и даже не делал вид, что это паранойя.

Спал я в ту ночь по целинской норме, четыре часа, и проснулся за четыре секунды до сигнала, как всегда. Только на этот раз я проснулся с готовой мыслью, дозревшей за ночь, как дозревает к утру правильно поставленная эпоксидная заплатка. Мысль была простая. Слово «поручители» я положил на дальнюю полку. Но полка, я ее знаю, у меня память на полки. Полка не выбрасывает. Полка хранит до востребования.

В то же утро я застал Марка у его календаря. Он стоял перед разделом «Распределение: сценарии» с карандашом и стоял, по моим прикидкам, давно: чай рядом с ним успел остыть до комнатной. Пока я собирался, он дописал внизу раздела четвертую строку и отошел, как отходят от свежего шва, проверяя. Я прочел, проходя. «Вариант Г: факторы вне модели». Вероятности против этой строки не стояло. Для Марка строка без вероятности была то же, что для меня деталь без маркировки: он ее вписал, но смотреть на нее ему было физически трудно. Заметив, что я прочел, он повернулся к своей таблице, как оправдываются перед начальством:

— Это резервная строка, я обдумал ее ночью и завел только что, поскольку статистически она не подтверждена.

— Понял. А зачем вписал?

Марк подумал и ответил честно, как отвечал всегда, когда его спрашивали про метод, а не про мнение:

— Потому что источник надежный. В модели нет графы под эти данные. Значит, неверно посчитана графа, а не данные. Я завел строку и жду подтверждения.

Я запомнил формулировку: она была лучше половины лекций этого кампуса.

И что-то мне подсказывало, что востребование придет по расписанию, в ту единственную строку года, у которой не было даты.

Глава 5

Архивы и байки

Эта глава моей истории будет производственной, предупреждаю сразу. В ней никто не горит, не тонет и не вылетает из Академии. В ней оформляются документы. Если вам кажется, что это скучно, значит, вы никогда не видели, как правильно оформленный документ останавливает беду на дальних подступах, а я видел, и не раз, поэтому расскажу все как было, с номерами форм.

Начнем с ночи, потому что настоящая учеба у меня четвертый год начинается после отбоя.

Ночь в нычке на четвертом курсе выглядела так. Я сидел на ящике из-под фильтров, привалившись к теплой магистрали, питбой стоял на штатном месте, на полке из двух кабельных лотков, и Мири гоняла зачетные сценарии выпускного курса. Доступ к учебным симуляторам и архивам летной подготовки ей полагался, подчеркиваю это слово, полагался: терминал курса выдает материалы любому кадету по учебному запросу, запрос я подавал со своего номера, и все, что приходило, честно скармливалось напарнице. Нелегальной во всей этой схеме была ровно одна величина: скорость. Кадет читает методичку вечер. Мири ела годовой архив за ночь, и от объемов, которые проходили через мой учебный профиль, у любого аналитика встали бы дыбом вероятности. Поэтому объемы мы дозировали: я запрашивал по-человечески, порциями, с паузами, как ест уставший человек, а не как пылесос. Маскировка, как учит устав, это не отсутствие сигнала. Это правдоподобный сигнал.

Сценарии она ела и ругалась. Ругань на зачетные сценарии стала в ту осень жанром наших ночей, и я его записывал, потому что такое не повторяется.

— Сценарий двенадцать, «прорыв конвоя». — Голос был инспектора, принимающего дом у бракоделов. — Противник маневрирует идеально, экипаж не устает, топливо не кончается. Интендантская служба в сценарии отсутствует как класс. Вероятность встретить такого противника в жизни: ноль. Вероятность встретить отсутствие интендантской службы: сто процентов, каждый день. Сценарий переоценивает противника и недооценивает интендантство. В жизни наоборот.

— Запиши в рецензии.

— Записала. Раздел «наблюдения». Он у меня толстеет быстрее прочих.