Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 12

Про журнал, раз уж он всплыл, доложу, что знал к той осени. Журнал у нее делился на разделы, и названия разделов она выдавала, а содержание нет. «Наблюдения». «События». «Заявленные намерения», самый короткий и самый дорогой в обслуживании, там лежала моя первая строка. И еще какие-то, числом неизвестным. Однажды я спросил, сколько всего разделов. Она помолчала свои полторы секунды и ответила: «Достаточно». Больше я вопросов инвентаризационного характера не задавал: у каждого свой ящик Гейра, и лазить в чужой без приглашения не учат ни на одной сортировке.

Антивирус, вот про что надо рассказать, пока не забыл, потому что это чистый анекдот, а анекдоты в хронике держат температуру.

На первом курсе всем кадетам ставят на личные терминалы штатный пакет защиты, кадетский, урезанный, версии, которая устарела еще до моего рождения. Положено, поставили и мне, прямо поверх Мири, точнее, поверх того, что сканер посчитал «терминалом персональным, армейского образца». Я тогда неделю ходил и потел: думал, пакет начнет копать. Пакет не копал. Пакет спал. А этой осенью, разбирая с Мири профиль перед годом больших запросов, я предложил его наконец снести от греха.

— Отклонено. — Слово легло на экранчик раньше голоса. — Пакет остается.

— Он же тебя сканирует. Раз в неделю, по четвергам.

— Он сканирует то, что я ему показываю. Четвертый год подряд он находит одно и то же: лицензированный модуль учета, две игры и папку «конспекты». Я поддерживаю его находки в актуальном состоянии. Это называется ширма, курсант. Пусть системе будет что проверять. Система, у которой ничего не находится, начинает искать лучше.

Я снял вопрос. В самом деле: самый спокойный проверяющий, это проверяющий, который каждый раз находит ожидаемое. Скучный результат, довольный инспектор. Работает с досмотром, работает с антивирусом, работает, подозреваю, со всей Империей в целом, но это уже не моя тема, у меня допуска нет.

Теперь про день, потому что днем тоже шла жизнь, и в ней была лекция, которую я обязан занести в хронику.

Кафедра связи читала нам курс «устойчивость имперских сетей передачи данных». Лектор, немолодой майор с голосом человека, двадцать лет говорящего в микрофон без обратной связи, вышел к доске и произнес формулу, которую я потом слышал в этом кампусе еще раз десять, от разных людей, с одинаковой интонацией:

— Имперская сеть передачи данных, кадеты, спроектирована с многократным резервированием и неуязвима для внешнего вмешательства. Запишите.

И мы записали. Я записал дословно: «имперская сеть неуязвима». Посмотрел на фразу. Фраза стояла в тетради ровно, уверенно, как забор. Я подумал про досмотр, который видит то, что ему показывают. Про антивирус, который четвертый год находит две игры и папку «конспекты». Про то, что «неуязвима», это не свойство железа, это свойство отчетности. И поставил рядом с фразой, на полях, один знак вопроса. Больше ничего. Знак вопроса, это была вся моя рецензия, и я до сих пор считаю ее исчерпывающей.

Сосед по парте, увидев, спросил, чего это я. Я сказал: конспектирую с резервированием. Сосед не понял, и это тоже было в некотором смысле про устойчивость имперских сетей.

Теперь хребет главы: заявка.

Задача стояла с первой недели, Мири ее сформулировала сама: к летной практике ей нужны были схемы бортов учебного отряда. Не байки, не мои конспекты с округлениями, а документация: силовые схемы, магистрали, паспорта досмотров, перечень допусков. На третьем курсе я бы добывал это по знакомству, через доки, серыми тропами, и добыл бы, но год стоял не тот, чтобы ходить серыми тропами. Год стоял такой, что ходить надо было по белым, громко топая.

И тут выяснилось, что за три года я, сам не заметив, выучил имперский язык до разговорного уровня. Смотрите руками.

Терминал курса, с которого подаются запросы, стоит в холле учебного корпуса, один на поток, и очередь к нему живет по своим законам: перед сдачей работ не протолкнуться, в остальное время пусто. Я пришел в пустое время, в среду, после обеда, и все равно отстоял за двумя страдальцами: первый забыл код формы и листал справочник со скоростью человека, читающего приговор, второй подавал рапорт на замену матраса и завис на поле «обоснование». Я, дождавшись, посоветовал писать «износ критический, эксплуатация невозможна»: формулировка сработала, страдалец убыл счастливый, а я остался с мыслью, что имперские формулы, как ключи из хорошей стали, подходят к неожиданному числу замков.

В порядке подготовки к летно-инженерной практике кадет выпускного курса вправе запросить учебно-методические материалы по профилю практики. Форма двенадцать дробь семь, «запрос учебных материалов», подается через терминал курса, виза руководителя потока, срок рассмотрения десять суток. Я сел и составил запрос, как учили меня три года кафедральные войны: широко в основании, точно в формулировках. «Для подготовки к практике прошу предоставить: технические описания и схемы бортов учебного отряда, эксплуатационную документацию по типам, перечень бортов с отметками о техническом состоянии». И обоснование, мое любимое место: «в целях заблаговременного изучения материальной части и снижения аварийности». Снижение аварийности, это в имперском языке волшебные слова. На них резолюция «отказать» не ложится грамматически.

Руководитель потока, подписывая, посмотрел на меня поверх планшета:

— Форк, вся документация? По всем бортам?

— Так точно. Не знаю же, на какой посадят.

Он хмыкнул, но подписал, потому что возразить было нечем: не знаю же. Логика, дорогие мои, это тоже инструмент, и как всякий инструмент, она любит, когда ее держат правильной стороной.

Через девять суток, на сутки раньше срока, на мой профиль упал пакет: сто сорок мегабайт документации, шестнадцать бортов, схемы, паспорта, перечень. Легально. С регистрационным номером. С припиской «для использования в учебных целях». Я сидел перед этим пакетом и испытывал чувство, которого не испытывал ни разу за три года бумажных войн: бумага сработала не вокруг Мири, не мимо Мири, а НА Мири. Впервые за нашу общую биографию система собственными руками, по собственной форме двенадцать дробь семь, выдала моей напарнице еду. Знала бы она, кого кормит. Хотя, знала бы, недокормила бы, так что пусть.

Ночью был пир. Мири ела документацию молча, часа полтора, только индикатор моргал в темноте нычки, как маяк на дальнем берегу. Я в это время перебирал и чистил инструмент к практике, весь штатный набор из ящика Гейра, плюс ключ на семнадцать, который живет у меня в кармане отдельно от набора, на правах талисмана с трудовой книжкой. Работали мы, стало быть, параллельно, каждый со своей ветошью, и тишина в нычке стояла рабочая, семейная, лучшая из тишин. Потом она сказала:

— Доклад. Шестнадцать бортов. Восемь типов, от учебного шаттла до корвета-тренажера. Возраст парка: от девятнадцати до сорока шести лет. Сорок шесть, это У-11, на нем учили летать, судя по паспорту, еще конкордатских курсантов. Документация полная, спасибо форме двенадцать дробь семь. Замечание одно.

— Давай.

— Перечень бортов с отметками о состоянии. Читай сам. Тебе полезно.

Она вывела перечень на экранчик, и я стал читать, сначала вполглаза, как читают чужой список, а потом так, как читают свой.

Шестнадцать строк. Против каждой, бортовой номер, тип, год, наработка, отметка о состоянии. Первые восемь строк шли с отметкой «исправен, эксплуатация штатная». А дальше начиналось. «Износ повышенный, эксплуатация штатная». «Износ повышенный, эксплуатация штатная, ограничения по перечню». И четыре последних строки, ровным канцелярским шрифтом: «износ критический, эксплуатация по согласованию».

Износ критический. Эксплуатация по согласованию.

Я перечитал эти четыре строки раз, наверное, шесть. Потом спросил:

— По согласованию с кем?

— В документе не указано. — Экранчик подсветил строку порядка. — Указан порядок: рапорт руководителя практики, виза технической службы, продление на квартал. Последнее продление по всем четырем бортам: истекает в середине вашей практики.