Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 13

Вот теперь давайте я объясню, что прочитал в этом перечне я, человек, выросший на технике, у которой все сроки вышли до моего рождения.

Нормальный кадет прочитал бы: «на четырех бортах летать стремно». Прочитал бы и постарался на них не попасть. Я прочитал другое. «Износ критический, эксплуатация по согласованию», это не предупреждение. Это расписание. Расписание отказов, составленное самой Империей, с точностью до квартала. Такие борта не «может быть» сломаются. Такие борта сломаются обязательно, вопрос только, в чью смену и на чьей высоте. На Целине я всю жизнь работал по такому расписанию, у нас весь парк был «по согласованию», и согласование там называлось короче: «а куда деваться». Разница была одна. На Целине под этим расписанием ходили взрослые мужики, знавшие, на что подписались. Здесь под него ставили кадетов, и кадеты об этом не знали, потому что перечень бортов, как выяснилось, не запрашивал до меня ни один человек.

— Мири. — Я отодвинул перечень от глаз, как отодвигают лист, который дочитан до конца. — Программа практики. Распределение кадетов по бортам когда публикуется?

— За неделю до начала. Списки смен утверждаются на месте, в первый день: инструкторы комплектуют их после знакомства с составом.

— Значит, к спискам мне нужно знать эти четыре борта наизусть. Схемы, магистрали, штатные отказы по типу, что у них горит первым, что вторым, где стоят перекрытия.

Пауза. Полторы секунды.

— Программа подготовки составлена. Начинаем с У-11: он старший по возрасту и худший по паспорту. Первый сеанс завтра. Спать, курсант: заблаговременное изучение материальной части, если верить одной заявке, снижает аварийность.

Она процитировала мою же формулировку мне же, с моей же интонацией, и если вы думаете, что машина не умеет ехидничать, то вы просто не кормили машину правильными архивами.

Тренажер в эти недели тоже сменил профиль. Хромой стенд с рассинхроном, который я выкупал по вечерам, обнаружил в себе новую пользу: в его настройках, если знать, где копать, лежали профили откликов, и я перебил стандартный профиль на самодельный, собранный по паспорту У-11. Задержка ручки, инерция по тангажу, ленивый крен, все, что вычитывалось из документации, я вогнал в стенд, и получил тренажер конкретной машины, единственный в кампусе. Дежурный по залу, заглянув однажды через плечо, спросил, почему у меня картинка дергается, как контуженная. Я ответил, что тренирую вестибулярку. Дежурный отстал: на четвертом курсе к странностям выпускников относятся, как к погоде.

Буфер питбоя эти объемы, к слову, жрали безбожно: ночные сеансы такой плотности сажали заряд за четыре часа вместо восьми, и в моей бухгалтерии появилась новая строка, «элементы буфера, два по одному и семь», итого три сорок за месяц. Плюс к тому я взял два ночных наряда по докам сверх графика, не за взыскание, за кредиты: практика практикой, а железо напарницы само себя не кормит. Баланс месяца свелся в минус один и двадцать, дефицит покрыт из текущих, жестянка не тронута. Докладываю это все с точностью до сотых не из любви к бухгалтерии, а потому, что в этой хронике деньги, это всегда часть сюжета, просто сюжет не всегда сразу видно.

Кубрик готовился к практике каждый по-своему, и по способам подготовки нас можно было изучать, как учебное пособие по типам личности. Марк вычислил по открытым данным вероятное распределение смен, составил график самоподготовки с учетом «окна усталости» и лег спать на сорок минут раньше обычного: резерв закладывался даже в сон. Дэйв съездил на склад и добыл, в обмен на два будущих блина, перчатки своего размера, что для человека с его лапами было операцией уровня снабжения эскадры. Мери не готовилась никак, вообще, демонстративно: сидела вечерами со своим планшетом, и однажды, поймав мой взгляд, пояснила без вопроса: «Летная практика в мой профиль не входит». Что входит в ее профиль, спрашивать было бесполезно, я и не стал.

Оставшиеся до практики недели прошли в этом режиме: днем лекции и тренажер, ночью борта. Ночной курс по критическим бортам Мири выстроила, как строят курс молодого бойца: от знакомства к издевательству. Сначала схемы, послойно, с опросом. Потом штатные отказы по типу, с разбором, что горит первым, что вторым, где стоят перекрытия и до каких из них можно дотянуться в перчатках, а до каких только голой рукой и с молитвой. Потом пошли вводные: она брала реальный отказ из эксплуатационной истории борта, я, сидя на ящике с закрытыми глазами, проговаривал действия, руками по воздуху, по памяти схемы, а она хронометрировала и резала. «Сорок секунд. Экипаж мертв, причина: ты искал вентиль на левом борту, а на одиннадцатом он справа, его переносили в двадцать девятом году, ремонтная ведомость, страница четыре. Заново». Заново так заново. К концу пятой недели я знал четыре критических машины так, как не знал их, подозреваю, никто из живых, включая техслужбу: у техслужбы шестнадцать бортов и один штат, у меня было четыре борта и вся ночная смена. У-11 я мог рисовать по памяти, с закрытыми глазами, от носового узла до дюз, и его силовая схема снилась мне дважды, оба раза с одним и тем же сюжетом: вторая магистраль охлаждения, перенос замены, перегрев на тридцать первой минуте. Почему тридцать первой, я не знал. Сны, это не документация, у них спрашивать бесполезно.

Про байки в этой главе тоже будет, я обещал в названии.

Курилка в те недели жила предпрактическим фольклором, и фольклор этот я слушал уже другими ушами, с перечнем в голове. Те, кто ходил на практику с прошлым выпуском, травили про борта учебного отряда легенды, и легенды, если их отжать от воды, совпадали с моим перечнем с точностью до бортового номера. «Одиннадцатый», говорили они про У-11, «живой, но с характером: на нем главное до тридцатой минуты не наглеть». Тридцатой, слышите. Фольклор ошибался на минуту против моих снов, и я так и не решил, кто из них точнее. «Русалка», говорили про Р-4, «течет по гидравлике, но честно: сначала запах, потом лужа, потом уже беда, успеваешь». И про корвет-тренажер, самый большой из критических: «не буди его резко, он спросонья врет по крену». Я слушал, запоминал и складывал фольклор рядом с документацией, потому что выучил это еще на Целине: паспорт машины пишет завод, а биографию пишет эксплуатация, и читать надо обе книги. Паспорт врет про настоящее, фольклор про прошлое, правда живет посередине, на тридцать первой минуте.

Про остальные борта фольклор тоже имел мнение. Учебные шаттлы первой восьмерки, исправные, проходили у старшекурсников под общим именем «пенсионеры»: скучные, честные, никого не убьют и ничему не научат. Про Т-7 рассказывали, что у него в кабине до сих пор конкордатская табличка с надписью на старом наречии, и никто не переводит, потому что примета: переведешь, начнет ломаться. И отдельным жанром шли истории про интендантскую службу практики: про ведомость на летные пайки, которую надо подписывать до вылета, потому что после вылета ты уже «убыл со снабжения», и про легендарного кадета, который за шесть недель отъелся на причальной кухне так, что не влез в скафандр, и его, клянутся очевидцы, ушивали всей сменой по боевой тревоге. Я слушал, ржал вместе со всеми и мотал на ус то, что мотается: ведомость до вылета. Такое в методичках не пишут, а зря.

Гроник, кстати, свою «правильную смену» так и не расшифровал, сколько я ни заходил. Только щурился и говорил: «Сам увидишь. Там по цвету понятно». По какому цвету, спрашивал я. «По красному», отвечал Гроник и уходил от темы с ловкостью человека, который бережет хорошую историю для правильного момента. Я не давил. Хорошие истории, как и все, портятся от спешки.

Последняя ночь перед публикацией программы практики вышла короткой. Мири прогнала меня по всем четырем бортам, финальным опросом, вперемешку: схема, отказ, действия. Я отвечал с ошибкой в одном пункте из сорока двух, ошибка была исправлена, опрос закрыт. Потом она помолчала свои полторы секунды и выдала то, что я записываю в хронику как есть, без комментариев, потому что комментировать это я не умею до сих пор: