Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 14

— Наблюдение в журнал. Четыре года назад ты учил меня, что списанное железо, это не мертвое железо, а недокормленное. Завтра публикуют программу, и с вероятностью восемьдесят два процента тебя посадят на один из четырех критических бортов, потому что руководители практик читают личные дела, а в твоем деле написано «технически грамотные действия в нештатной ситуации». Империя нашла способ кормить свое списанное железо тобой. Я оцениваю это как иронию. Раздел «наблюдения», запись сделана. Спокойной ночи, курсант.

Я лежал потом в кубрике, смотрел в переборку и думал, что она права по всем пунктам, кроме оценки. Это не ирония. Это логистика. Система, у которой износ критический, а эксплуатация по согласованию, всегда, во все времена, на всех планетах ищет того, кто согласится. И находит. Потому что где-то в системе обязательно есть парень с сортировки, у которого руки чешутся на недокормленное железо, а в графе «цель» стоит первая строка.

И еще я думал, засыпая, про сам этот оборот, «восемьдесят два процента». Она стала считать мне вероятности вслух. Раньше она считала мне железо и часы. Вероятность того, что сделает человек, она вслух не называла: раздел прогнозов у нее давно ходил на испытательном сроке. Прогноз про людей в ее голосе, это было новое, послеархивное, и я поймал себя на том, что не могу решить, чей это почерк. То ли зачетных сценариев, то ли одного сайлена-аналитика, чьи распечатки она читала в моем пересказе. Спрошу как-нибудь. Или не спрошу: некоторые вопросы портят статистику самим фактом задавания.

Утром на доске вывесили программу летно-инженерной практики. Толпа у доски работала по обычной своей физике: задние напирали, передние зачитывали вслух, и над всем этим висел гул, в котором мешались «дальний причал», «шесть недель» и чья-то радость по поводу «пенсионера». Я дождался своего окна, нашел свою фамилию, провел пальцем по строке до графы «закрепленный борт» и усмехнулся вслух, один, у доски, чем напугал двух первогодков.

У-11. Сорок шесть лет. Износ критический, эксплуатация по согласованию.

Расписание пришло в движение, и в нем, в отличие от строки «распределение», стояли и дата, и место, и регламент. Понедельник, дальний причал, восемь ноль-ноль. Форма рабочая, инструмент разрешен личный. Мой ящик был собран с вечера.

Глава 6

Красный цвет

Дальний причал начинается там, где кончается архитектура. Учебные корпуса кампуса строили с расчетом на парадные голограммы: галереи, купола, белые палубы. Дальний причал строили с расчетом на работу: бетон, швартовые фермы, ангары без затей и ветер, который здесь, на открытой площадке нижней базы, в степи, гуляет между корпусами, как хозяин. Развозка везла нас туда сорок минут, и я всю дорогу смотрел, как белое кампуса уходит вверх, а снизу поднимается серое, а за серым ржавое, и чувствовал, как с каждым оттенком мне становится спокойнее. Организм узнавал среду обитания.

Ехали мы с Дэйвом и Марком вместе, и развозка по дороге дала мне полный срез настроений потока. Дэйв пребывал в состоянии предпраздничном: он еще с публикации программы выяснил, что закреплен за Т-3 из первой восьмерки, за «пенсионером», и радовался этому со всей крестьянской основательностью. «Старый, спокойный, сорок лет людей учит, чего еще надо», объяснял он мне свою машину, как объясняют невесту. Марк сидел с планшетом и был мрачен: его закрепили за бортом средней группы, «износ повышенный», и он всю дорогу пересчитывал, как это отразится на итоговом балле практики, потому что у Марка любой факт мира первым делом отражался на итоговом балле. Про мой У-11 оба высказались еще в кубрике. Дэйв сказал: «Ну, ты ж такое любишь». Марк сказал: «Статистически закрепление кадета с твоим профилем за бортом с таким паспортом не выглядит случайным», и я эту формулировку отложил туда же, куда откладываю все, что Марк говорит про статистику: в раздел «подтвердится позже».

Нас выгрузили у ангара номер один в семь сорок. На дальний причал нас шло сто двадцать человек из всех потоков, три учебные группы, и сто двадцать человек в новеньких рабочих комбинезонах стояли на бетоне и делали вид, что им не холодно. Холод на дальнем причале особый, утренний: степь за ночь выстывает досуха, обогрев тут положен помещениям, а не людям, и воздух всегда градусов на шесть ниже кампусного, с привкусом металла и керосина. Рабочая форма, к слову, у практики своя: не кадетская серая, а темно-синяя, техническая, с усиленными коленями. Я в своей чувствовал себя дома. Половина строя в своих чувствовала себя переодетыми.

В семь пятьдесят пять из ангара вышли инструкторы, шесть человек, и по строю прошла волна, которую я сначала услышал, а потом понял.

Инструкторы были в красном.

Ярко-красные комбинезоны, чистые, но не новые, с потертостями на локтях и коленях, рассказывающими о содержании работы яснее любых нашивок. Шесть красных фигур на сером бетоне, единственное цветное пятно на весь причал, и смотрелись они на этом сером так, что глаз сам к ним прыгал, откуда ни начинай осмотр. Гроник, вспомнил я. «По цвету понятно. По красному». Вот, значит, про что.

Старший из шести вышел вперед, и его я узнал раньше, чем он заговорил. Брасс. Летный инструктор, капитан-инструктор, тот самый, что на первом курсе учил наш поток держаться за ручку, а на разборе «Наковальни» сказал про меня комиссии четыре слова, которые я ношу с собой три года, как запасной предохранитель: «Летает штатно. Руки слышит». Постарел на три года, как положено, седины прибавилось, а посадка головы осталась та же: чуть набок, как у человека, который всю жизнь слушает двигатели.

— Смирно не надо. — Это вместо приветствия, и голос усталый и ровный, голос человека, объясняющего тариф. — Наряд объявляю позже. Сначала про цвет, а то вижу, вопрос созрел.

Он взялся двумя пальцами за ткань своего комбинезона на груди, оттянул, отпустил.

— Красный. Отвечаю на вопрос, который вы зададите в курилке. В дыму, кадеты, вы не увидите ни лиц, ни званий. Ни нашивок, ни жестов, ни того, кто тут главный. Красное увидите. Значит, запоминайте норматив: горит, дымит, не понимаешь, что делать, идете за красным. Красный знает, куда идти. Это вся философия. Вопросы.

Вопросов не было, но был голос из строя, из задних рядов, вполголоса, в расчете на соседей:

— В старых голофильмах красных убивали первыми…

Сказано было тихо, но бетон и тишина сработали, как аудитория Рэнны Тал: донесли. Строй окаменел. Брасс не обернулся. Он вообще не изменил ни позы, ни голоса, только выдержал паузу ровно той длины, чтобы все успели понять, что услышано, и ответил, глядя перед собой:

— У нас наоборот. Красный умирает последним. Это входит в оклад.

И пошел вдоль строя, к спискам групп, а строй выдохнул и заржал, дозированно, на выдохе, как ржут в строю. Остальные пятеро красных за все построение не произнесли ни слова, и по тому, как они стояли, пока говорил Брасс, читалась вся оргструктура: не по стойке, а по готовности. Так стоят у работающего механизма люди, которые знают, что он исправен, но никогда не поворачиваются к нему спиной. Я решил, что с этой планетой уживусь: здесь понимали в технике безопасности то же, что понимала в ней Целина, только Целину этому учили похороны, а этих, судя по потертостям на красных локтях, учило что-то более систематическое. А я стоял и записывал в тетрадь, мысленно, дословно, потому что руки были по швам. Красный умирает последним, это входит в оклад. Рецензия у меня была готова еще до конца паузы: правильная система. Простая, дешевая, честная. На Целине за такую систему платили бы вдвое: у нас в дыму шли за тем, кто громче орет, и статистика этого метода лежит на нашем кладбище техники, поверх статистики всего остального.

Дальше был развод по группам и первый инструктаж, и про него подробнее, потому что порядок допусков, это скелет всей практики, и на нем будет держаться половина дальнейшей хроники. Допусков пять. Первый: наземное обслуживание, получаешь после зачета по матчасти своего борта. Второй: работа в кабине на земле, рулежки. Третий: полет с инструктором. Четвертый: самостоятельный полет по коробочке. Пятый, вершина: самостоятельный полет по маршруту. Каждый допуск, отдельный зачет, отдельная подпись инструктора. Лестницу нам зачитывал инструктор нашей группы, красный, по фамилии Ходус, и добавил от себя фразу, которую я оценил как профессионал: «Допуск, кадеты, это не разрешение. Это перечень того, за что теперь отвечаете лично вы». Лучшего определения я не слышал и в уставе.