Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 53

И тут я сделал то, чему научился у нее, сам не заметив, за годы ее видеопосланий. Я замолчал в кадре. Ровно на одну секунду. Держал молчание, глядя в камеру, то самое молчание, которым она всегда заканчивала свои послания перед «работай, сынок», молчание, в котором больше, чем в словах. Я не знал, что делаю это специально, рука сама не выключила запись на той секунде, где хотелось выключить, а додержала молчание, ее молчание, унаследованное через сотни ее посланий. Секунда молчания. А потом:

— Работай, мам. Я работаю. Мы Форки, мы работаем.

И выключил. Не пересматривая. Правило конца второго курса живет: отправляй не перечитывая, перечитывание, это коррозия. Я отправил длинное видео матери, в форме, с дипломом, со значком, с секундой ее молчания, не пересмотрев ни кадра, потому что пересмотри я его, я бы переписал, а переписанное было бы хуже: честнее того, что вышло с первого раза, не бывает.

Вечером, последним вечером в кампусе, я пошел в нычку. В последний раз. Завтра трап, а нычка оставалась тут, за такелажной, с двумя ярлыками. Снаружи казенный, «Демонтаж. Перенос на следующий квартал», так и не дождавшийся своего квартала. Изнутри, ниже задрайки, мой: тринадцать карандашных отметок, последняя зимняя. Я достал карандаш и провел под ними черту: следующую отметку ставить будет некому. Оба ярлыка продержатся еще неизвестно сколько кварталов, переживут меня, как переживает все, что по-настоящему списано, но не убрано.

Я сел на ящик из-под фильтров, в последний раз, и Мири заговорила первой. Второй раз за год она нарушила наш порядок, где первый голос мой, и я уже знал: если она начинает первой, значит, будет важное.

— Год записан. Журнал закрыт. Ты просил почитать осенью, я сказала: приходи на выпуск. Выпуск был. Читать будешь на трапе, не сейчас: сейчас ты устал, а этот текст надо читать свежим. Раздел называется «Выпускной». Эпиграф я поставила. Украла у тебя, потому что лучше у меня не вышло, а честно указывать источник в журнале, который никто не прочтет, кроме тебя, избыточно.

— Какой эпиграф?

— «Ищу дверь, у которой не спрашивают фамилию». — Экранчик показал строку раньше, чем голос ее договорил. — Ты написал это на стене бара. Я видела через камеру твоего планшета, ты не выключил ее на выходе. Хорошая строка. Несущая. Я поставила ее эпиграфом к году, в котором ты потерял одну дверь и нашел формулу для всех остальных. Это, если хочешь знать, лучший обмен из всех, что я наблюдала за твою биографию: одна конкретная дверь в обмен на способ искать любые. Ты пока считаешь это потерей. Данные подскажут позже.

Я сидел в темноте нычки и молчал, и мне было тепло от этого «данные подскажут позже», в котором пряталась ее вера в меня, упакованная, как всегда, в статистику.

А потом она сделала то, чего не делала весь год. Она пошутила вслух. В полный голос, не в наушник, в темной нычке, где на люке держался ярлык с чертой, а вокруг спал пустеющий кампус, она пошутила по-настоящему, и шутка была про меня, и была она смешная по-человечески:

— И вот еще что, курсант. Я тут проанализировала твой новый статус. Лейтенант запаса. Знаешь, что такое запас? Запас, это место, куда Империя складывает то, что ей сейчас не нужно, но однажды может понадобиться. Резерв на черный день. Так вот. — Пауза, идеально выдержанная, лучше, чем у Варги. — Я тебя держу в графе «запас» уже пятый год. Только у меня графа называется не «запас». У меня она называется «ценное». Разница, курсант, в том, что Империя достанет тебя из запаса, когда придет ее беда. А я из своего «ценного» тебя не достаю никогда, потому что ты у меня оттуда не убираешься. Ты постоянно ценный. Это, если ты не понял, комплимент. Обе половины.

Я засмеялся. В темноте пустой нычки, в последний вечер Академии, после самого горького дня, я засмеялся в голос, потому что она пошутила первый раз за весь этот год вслух, на всю нычку, и пошутила так, что смешно и тепло одновременно, и «обе половины комплимент» она украла у Брасса, как эпиграф у меня, и это было прекрасно, потому что напарница, ворующая твои лучшие строки и возвращающая их тебе же в нужную минуту, это и есть определение дома, который едет с тобой.

— Спокойной ночи, Мири.

— Спокойной ночи, Роджер. — Пауза. — Читать будешь на трапе. Не раньше.

Утром, до трапа, я зашел в столовую.

Выпуск разъехался еще не весь, и у раздачи стояла очередь из лейтенантов запаса в гражданском, с сумками у ног. Дед раздавал кашу тем же половником, что и четыре года назад, и на меня посмотрел, как на всех: сквозь, на что-то свое. Про каботаж он знал: новости в кампусе проходят мимо раздачи раньше, чем доходят до доски. Он положил двойную, не спрашивая, и подвинул по раздаче сверток в промасленной бумаге, тугой, перевязанный шпагатом, такой же, какой он прошлым летом передал через Дэйва для Мери.

— Снят с довольствия с сегодняшнего. Продукт выписан до вечера. Не списывать.

Я взял сверток. Он был тяжелый, как банка сныти, и пах хлебом.

— Грузовик. Кок из грузчиков. Ешь.

Я съел все, до дна, стоя у крайнего стола, как ели у нас в бригаде перед сменой. Когда я вернул миску, он принял ее, поставил в стопку и сказал, не поднимая глаз:

— Иди, кадет.

Лейтенантом запаса я был третий день. Для Деда, выходит, кадетом до последней миски. Сверток я положил в ящик Гейра, сверху, над инструментом: паек в пути у меня теперь был, и три кредита остались тремя кредитами.

А потом был трап.

Второй трап моей серии, если считать по-крупному. Первый был на Целине, когда я уходил из дома в Академию, трап вниз, от матери, в неизвестность. Трапы учебных бортов на дальнем причале, год за годом, вверх и обратно, туда и сюда, в счет не шли: по ним поднимались, чтобы к вечеру вернуться. А этот был второй, настоящий: трап рейсового грузовика до узла, вверх и в одну сторону, по билету на последние кредиты, с вещами.

Вещей было немного, как всегда. Ящик Гейра, с третьей ручкой, с пустой жестянкой на дне, с инструментом, который ехал со мной всю жизнь, и с отцовским мотком синей изоленты на самом дне, под всем остальным: моток ехал не расходником, а пассажиром, и место ему полагалось по старшинству. Тубус с плакатом, тем самым, древним, с парнем и мечом из выгоревшего света, и с чистым листом поверх него, свернутым в ту же трубку: место под дверь ехало со мной. Питбой на ремне, «восстановлен владельцем», убывает с владельцем. Все мое имущество, все, что я нажил за четыре года Академии и восемнадцать лет жизни, умещалось в одну руку и один ремень, и это было правильно: человек, идущий искать дверь, должен идти налегке, потому что за дверью, которую он найдет, начнется новое имущество, а старое только помешает.

Грузовик, к слову, я осмотрел с порога профессионально, как осматриваю всякую машину, которой доверю свое тело. Старый коммерческий средний тоннаж, потрепанный честной работой, из тех, что возят руду и зерно по кольцу без славы и без аварий, пока за ними следят руки. Я прошелся взглядом по шпангоутам, по сварке, по состоянию магистралей, видных из трюма, и вынес вердикт: рабочая лошадь, ухоженная средне, местами схалтурено, но костяк здоровый. До узла довезет. Я на такой вырос: на Целине весь парк был из этой породы, из рабочих лошадей, доношенных до предела и все равно тянущих. Той же породы, судя по реквизитам, был и борт, который ждал меня на узле. И порода эта была мне роднее исследовательского корвета, если честно, только я четыре года мечтал о корвете и не признавался себе, что к таким машинам у меня лежит рука лучше. Мечта тянула вверх, к белым палубам. А рука ложилась вниз, к серому трюму. И вот жизнь рассудила спор мечты и руки в пользу руки, грубо, через графу, но, может, и не совсем несправедливо: руке на каботаже будет работа, а работа, это то, ради чего рука.

Я поднялся по трапу, у входа обернулся, посмотрел на кампус в последний раз. Белые палубы блестели в утреннем свете, чужие, недоступные, отнятые графой. Красивые. И пустые для меня. Я отвернулся и вошел в грузовик, в серый честный трюм, пахнущий смазкой и дорогой, и трюм этот был мне роднее всех белых палуб, потому что белые палубы спрашивали фамилию, а серые трюмы этой породы спрашивают, что ты умеешь, а на этот вопрос у меня был готов ответ, полный, четырехлетний, красного диплома.