Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 52

Я вышел из кадровой с реквизитами и сел считать. Считать я умею и люблю, счет меня успокаивает, а тут счет предстоял важный: помещается ли между сегодня и явкой на узел рейс домой. На Целину. Показаться матери. В форме. Как обещал.

Считал я трижды, начисто, столбиком, по-целински, потому что такие вещи считают не в уме, а на бумаге, где цифры нельзя подтасовать желанием.

Первый счет, по деньгам. Билет до Целины, в один конец, криокапсула, четвертый класс, самый дешевый, что есть: пятьдесят пять кредитов. Цену эту я знал наизусть четыре года: пятьдесят пять кредитов в один конец, сто десять туда-обратно, это была та сумма, которую я не мог собрать все четыре года Академии, сколько ни подрабатывал, потому что все, что зарабатывалось сверх жизни, уходило в железо напарницы, в теплоотводы, буферы, кабели. Билет домой был у меня всегда на один теплоотвод дальше, чем деньги. Туда и обратно: сто десять. Плюс дорога от Целины до узла стажировки, а узел был не по пути домой, а совсем в другой стороне: еще накинь. У меня на руках после выпуска, после сданного кубрика, после закрытого тотализатора и общего стола, оставалось двадцать три кредита с мелочью. Двадцать три против ста десяти плюс. Деньги не сходились втрое.

Второй счет, по времени. Шесть суток до явки. Рейс до Целины, даже самый быстрый, это трое суток в один конец, и это если стыковки лягут идеально, а они не лягут, стыковок на целинском направлении две в декаду, и между ними надо ждать. Реально дорога домой и обратно съедала не шесть суток, а девять, а то и десять. Время не сходилось так же безнадежно, как деньги.

Третий счет, контрольный, я провел для очистки совести, зная заранее ответ. Ответ был тот же: не помещается. Ни по деньгам, ни по времени. Рейс домой между выпуском и стажировкой не помещался никакими ухищрениями, ни срезанием класса, ни оптимизацией стыковок. Не помещался, и все. Целинская арифметика вынесла вердикт, сухой и окончательный: домой не летишь.

Мири, когда я закончил третий счет, подала голос из наушника:

— Я проверила параллельно. Результат совпадает с твоим. Домой в отведенное окно не попасть ни деньгами, ни временем. Хочешь, проверю четвертый раз? Иногда четвертый расчет находит ошибку в первых трех.

— Не найдет. — Я сложил листок со столбиками пополам. — Тут нечего находить. Все три сошлись в ноль.

— Знаю. Я предложила бесполезное, чтобы ты не считал в четвертый раз сам. Ты бы считал, я тебя знаю. Считать четвертый раз то, что сошлось трижды, это не проверка, это способ не признавать результат. Я взяла эту работу на себя. Не благодари.

Я не поблагодарил, но отметил. Она научилась предлагать бесполезное вовремя, чтобы избавить меня от бесполезного же занятия. Этому она научилась у меня, я так делаю с людьми, которых жалею: предлагаю им ерунду, чтобы они не мучили себя настоящим. Приятно было увидеть свой прием, вернувшийся ко мне от нее. Мы за четыре года обменялись многим, и не только знаниями.

И тогда я достал жестянку.

Жестянка стояла на дне ящика Гейра четыре года. Резерв. Одиннадцать кредитов, нетронутые с того дня, как я собрал ящик на Целине. Резерв не тратят на желания, резерв тратят на беду, это целинский закон, и четыре года беда обходила меня по расписанию, вернее, беды случались, но такие, которые я закрывал текущими, а до резерва не доходило. Я возил эти одиннадцать кредитов через всю Академию, через голодные месяцы первого курса, когда одиннадцать кредитов были целым состоянием, и не тронул, потому что резерв, это резерв, его берегут для настоящей беды.

Настоящая беда пришла. Только пришла она не в том виде, в каком я ее ждал. Я ждал аварию, болезнь, катастрофу. А пришла она в виде расписания: рейс, который не помещается, обещание, которое не выполнить, мать, которая ждет в форме, а сын не долетает. Вот это и была беда, под которую копился резерв: не авария, а невозможность сдержать слово, данное единственному человеку, который ждал меня в форме.

Я открыл жестянку. Крышка поддалась с тем знакомым звуком консервной жести, который не спутаешь ни с чем, звуком вскрываемого резерва, звуком беды, признанной наконец бедой. Одиннадцать кредитов. Я пересчитал их, хотя знал сумму: одиннадцать, до кредита.

Двадцать три на руках плюс одиннадцать из жестянки, это тридцать четыре. Билет до узла стажировки, в один конец, криокапсула, четвертый класс, стоил тридцать один. Оставалось три кредита. Ровно на дорогу от кадровой части до трапа и на паек в пути.

Резерв уходил не на рейс домой. Рейс домой не помещался никакими деньгами. Резерв уходил на билет до узла стажировки, до места работы, в один конец, четвертым классом, в криокапсуле. Беда пришла в виде расписания, и резерв ушел на то, чтобы это расписание исполнить: не поехать домой, а доехать до работы. Самая горькая трата резерва из возможных, и самая правильная.

«Последние кредиты на билет в криокапсуле», подумал я, вскрывая жестянку, и не сразу понял, откуда всплыла эта формулировка. Потом вспомнил: так когда-то, в другой жизни, начинались истории про списанные челноки и независимых пилотов, которые я слышал краем уха. Последние кредиты. Билет. Криокапсула. Вот я и дожил до этой формулы буквально, целинский мальчишка, вскрывающий последний резерв, чтобы доехать четвертым классом до чужого грузовика. Романтика, как сказал бы Марк. Романтики живут ярче и короче.

Оставалось последнее дело того дня, и оно было тяжелее описи, тяжелее арифметики, тяжелее вскрытой жестянки.

Мать.

Я не мог приехать. Обещание «приеду в форме» я дал месяц назад, глядя в камеру, дал сам, впервые, от сердца, и вот теперь его надо было забирать, потому что рейс не помещался. И я решил сделать единственное, что мог: записать ей длинное видео. Не отписку, не «не получилось», а настоящее, длинное, в форме, с дипломом, чтобы она хотя бы на записи увидела то, что должна была увидеть живьем.

Я надел парадную форму. Ту, что ушивал портной под мои рабочие плечи, косая сажень. Приколол значок «первая строка», отданный Красом. Положил рядом, в кадр, красный диплом. Пустые лейтенантские погоны легли на плечи, обещание звезд, которых я еще не носил. И включил запись.

— Здравствуй, мам. — Камера смотрела на меня, и я рассказал ей все. Про выпуск, про первую строку листа, про красный диплом, показал его в кадр. Про то, как Варга смотрел на меня пять секунд и как я его наконец перевел. Про Дэйва, про Марка, про Мери, про «Гамма-Луч». Рассказал длинно, подробно, так, как рассказывают тому, кто не смог быть рядом и заслужил хотя бы полный отчет.

А потом дошел до главного. Голос сел. Я его выровнял:

— Я не приеду сейчас, мам. Не получается. Считал трижды, не помещается: ни по деньгам, ни по срокам. Меня распределили на стажировку, грузовик, через шесть суток явка, а домой и обратно между выпуском и явкой не влезает никак. Прости. Я знаю, я обещал. Приеду. Обязательно приеду. После стажировки. В форме, как обещал, вот в этой самой. Это не «после выпуска», я помню, что говорил «после выпуска», а вышло после стажировки. Я задолжал тебе приезд. Спишем с процентов, мам. Я целинский, я долги отдаю, ты знаешь. Приеду после стажировки, в форме, покажусь, и Зое с седьмого яруса покажемся, обязательно.

Записывал я это видео, надо сказать, дольше всех своих прежних. Обычно я отвечаю матери с одного дубля, не переписывая, но тут первый дубль сорвался: на словах «я не приеду сейчас» голос ушел куда-то не туда, и я стер, начал заново. Второй сорвался на дипломе: показал его в кадр и вдруг понял, что показываю красный диплом, который не открыл мне дверь, и что мать этого не поймет, для нее красный диплом, это победа абсолютная, а объяснять ей про графу через запись, за которую она будет держаться как за доказательство сыновнего успеха, я не мог и не хотел. Пусть держится. Красный диплом для матери пусть остается победой без оговорок, потому что для нее он ею и был: ее ставка, сделанная восемнадцать лет назад, сыграла, сын выпустился первым с красным дипломом, а что там дальше с распределением, это уже мои взрослые сложности, которые матери знать не обязательно. Я стер второй дубль и записал третий, тот, что отправил, и в третьем про графу не было ни слова: была первая строка, красный диплом, гордость, и только про приезд честно, что после стажировки, а не после выпуска.