Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 49

Я посмотрел на Дэйва, на его честное лицо, полное решимости не дать никому в этот вечер остаться наедине с собой, и понял, что спорить бесполезно и не нужно. Дэйв был прав. В такой вечер человека нельзя оставлять одного, а я, судя по тому, что все четыре года читали мое лицо лучше, чем я думал, выглядел как раз как человек, которого нельзя оставлять одного.

— Буду. Девятнадцать ноль-ноль.

— Настроение обязательное. — Дэйв поднял палец, строго, как старшина.

— Организую.

Настроение я организовать не мог, но пообещал, потому что Дэйву в тот вечер нельзя было отказывать: он держал нас четверых вместе последними силами дружбы, и это стоило дороже моего настроения.

Перед тем как идти переодеваться, я заглянул в нычку, на минуту, доложить Мири про день. Про Варгу рассказал, про закрытую наконец папку, и Мири отметила: «Первый непереведенный жест, доведенный тобой до перевода за четыре года. Прогресс в чтении людей. Заношу». Про Рэнну и нетронутый стакан рассказал тоже, и вот тут Мири помолчала дольше обычного, а потом сказала странное: «Недостаточно данных для интерпретации. Но параметр отмечу. Человек, который единственный из присутствующих не смеется над определенным пунктом, обладает информацией, которой нет у смеющихся. Это правило работает без исключений, я проверяла на больших выборках. Что именно она знает про восемь и четыре, я не могу вычислить. Но то, что она что-то знает, вероятность близка к единице». Я спросил, стоит ли из-за этого беспокоиться. Ответ Мири был такой: «Не сегодня. Пункт восемь и четыре, это мертвый параграф. Мертвые параграфы оживают редко и не по расписанию. Занеси на полку и живи. У тебя через семь суток узел, вот твоя реальность. А Древние, это чужая полка, не твоя». Я согласился и убрал восемь и четыре на дальнюю полку, к прочему неразгаданному. Хотя, признаюсь, положил я его туда с легким беспокойством, которого не было утром: одно дело смеяться над мертвым параграфом вместе со всеми, и совсем другое, положив рядом на полку нетронутый стакан Рэнны, ее непросмеявшееся лицо и слова напарницы про вероятность, близкую к единице. Курьез, над которым не смеется умнейший тактик Академии и по поводу которого настораживается самообучающийся военный ассистент, это, может, и курьез, а может, и нет. Но проверить было нечем, а вечер был расписан Дэйвом, и я убрал беспокойство туда же, куда убрал сам пункт: на полку, до лучших данных. У меня через семь суток узел, вот моя реальность. А Древние подождут, они ждали, если верить контракту, не первое столетие, подождут и меня.

Бар «Гамма-Луч», девятнадцать ноль-ноль. Последний сбор кубрика четыреста двенадцать перед разлетом по галактике. Я пошел переодеваться в свободную форму одежды, неся обязательное настроение, как несут тяжелый ящик: перехватывая, ставя, снова поднимая.

Глава 20

«Гамма-Луч»

Бар «Гамма-Луч» стоял на самой границе кампусной зоны, там, где кончалась имперская территория и начиналась ничья, и был он ровно таким, каким должен быть последний бар перед свободой: тесным, дешевым и любимым до боли всеми, кто через него прошел. Низкий потолок, длинные столы, свет желтоватый и добрый, скрадывающий и молодость, и усталость. Пахло пивом, жареным и тем особым запахом множества людей в тесном помещении, который на трезвую голову невыносим, а на праздничную роднее дома. Я вошел, и меня обняло теплом, гулом и запахом, и на секунду отпустило то, что давило с кадровой части: здесь, в тесноте, среди своих, беда становилась меньше, потому что беду, разделенную на четверых в теплом баре, нести легче, чем беду в одиночку в холодной нычке. Про распределение мое, кстати, уже знали все. Кампус мал, а новость про то, что первый в листе идет на каботаж, разлетелась за сутки, обрастая версиями. Ко мне подходили, хлопали по плечу, говорили неловкие слова поддержки, и я принимал их ровно, без обиды: люди хотели как лучше, а что выходило коряво, так соболезнование всегда выходит коряво, ему не учат ни на одной кафедре. Один парень с третьего потока, изрядно веселый, попытался было развить тему несправедливости системы, громко, на весь бар, но его свои же и увели: в такой вечер обсуждать несправедливость системы, значит, портить праздник тем немногим, у кого он еще есть, а у меня он был, вот тут, за угловым столом, и я не хотел его портить чужим возмущением.

Бар этот, надо сказать, был легендой не одного поколения. Про «Гамма-Луч» ходили истории, начинавшиеся словами «а вот в наш выпуск», и в каждой истории бар был центром какого-нибудь славного безобразия: тут праздновали, тут топили горе непоступивших на желаемое, тут мирились и ссорились, тут, по преданию, один выпускник когда-то пропил последние кредиты, отложенные на билет домой, и уехал зайцем в грузовом трюме, и стал потом кем-то знаменитым, и теперь его зайцевский рейс пересказывали как подвиг. Бар помнил всех. Стены его, обклеенные бог знает чем, хранили автографы, шутки, признания, номера, оставленные десятилетиями выпускников, и найти на этих стенах свободное место, чтобы оставить свой след, было отдельным квестом. Дешевый, тесный, прокуренный, любимый до боли, «Гамма-Луч» был настоящей заключительной аудиторией Академии, где сдавали последний, неписаный экзамен: экзамен на то, чтобы уйти по-человечески.

Наши уже сидели за угловым столом, тем, что Дэйв застолбил заранее, придя первым: Дэйв умел приходить первым туда, где надо застолбить хорошее место. Марк, Дэйв, Мери. И четвертое место, мое, оставленное пустым, с уже налитой кружкой. Я сел, и кубрик четыреста двенадцать в последний раз собрался в полном составе, четверо за одним столом, и мы посмотрели друг на друга, и никто не сказал вслух, что это последний раз, потому что все и так знали, а вслух говорить не надо, вслух только испортишь.

Тосты пошли по кругу, и каждый тост был маленькой пасхалкой нашего общего года.

Первым поднял Дэйв, и поднял серьезно, без тени иронии, как поднимают за самое важное:

— За гордость флота.

И выпил, и мы выпили, и никто не усмехнулся, хотя формулировка была прямиком из рекрутского ролика, над которым мы четыре года потешались. Но Дэйв сказал это без иронии, от души, потому что для Дэйва гордость флота была не роликом, а правдой, и его правда была так чиста, что смеяться над ней не поднялась бы рука ни у кого из нас.

Вторым поднял Марк, и Марк, наоборот, поднял с той тонкой иронией, которую освоил к выпуску:

— За неуязвимую имперскую сеть передачи данных. — Лицо у него при этом было абсолютно серьезное, и я, не ждавший подвоха, поперхнулся пивом, потому что «неуязвимую имперскую сеть» я помнил по лекции кафедры связи, той, где записал формулу и поставил рядом знак вопроса. Марк тоже ее помнил и поднял за нее с той миной чиновничьего сына, который знает цену казенным формулировкам и пьет за них ровно как за курьез. Знак вопроса из моей тетради чокнулся сам с собой, и я оценил тост как высшую форму марковского юмора: сухую, точную, с двойным дном.

Третьим поднял я. И поднял за то, что стало для меня главным символом этого года, за то единственное на дальнем причале, что я полюбил без оговорок:

— За красный цвет.

И за соседним столом, где сидели, оказывается, ребята из смены Брасса, тоже пришедшие отметить, несколько человек молча встали. Не чокаясь, не говоря ничего, просто встали, услышав тост за красный цвет, потому что они знали, что это значит, они все прошли дальний причал и все помнили: красный умирает последним, это входит в оклад. Встали и сели обратно, молча, и это было лучшее «на здоровье», которое можно получить за тост, молчаливое вставание тех, кто понял.

Четвертой была Мери, и Мери не подняла тоста. Мери вообще не пила, только пригубляла, и вместо тоста, глядя в свою почти полную кружку:

— За тех, кого не было в списках заранее.

И выпила глоток, и я один за столом понял, о чем это, потому что помнил ее осеннее «двух фамилий там не было заранее», и знал теперь, что одна из этих фамилий, скорее всего, моя. Мери подняла за нас, за тех, кого чужие списки вычеркнули до того, как мы вступили в игру, и подняла так, что поняли только те, кому предназначалось, а остальные приняли за обычный выпускной тост про своих. Двойное дно, как у Марка, только горше.