Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 48

Контракт я прочитал. Разумеется, я его прочитал, я четыре года не подписывал не читая и в последний день изменять привычке не стал, тем более после того, что мне устроило на этой неделе одно недочитанное приложение. Контракт был стандартный: обучение считается оплаченным, выпускник зачисляется в запас, Империя вправе призвать его по мобилизации в случаях, перечисленных в приложении, с присвоением временного звания. Перечень случаев я прочитал внимательно, наученный. Война. Крупная катастрофа. Эпидемия. Особые угрозы государственной безопасности. И, последним пунктом, восемь и четыре.

Пункт восемь и четыре гласил: мобилизация при угрозе со стороны Древних.

Про очередь к столам подписания скажу, потому что она была живописная. Четыреста человек, только что переставших быть кадетами и еще не начавших быть никем определенным, в том промежуточном пьянящем состоянии свободы, когда старые правила уже кончились, а новые еще не начались. Кто-то уже расстегнул верхнюю пуговицу парадного, что кадету немыслимо, а лейтенанту запаса можно. Кто-то громко строил планы на отпуск перед стажировкой. Стоящие в очереди подкалывали подписывающих, подписавшие подкалывали стоящих, казенное шампанское разливали не жалея, потому что это была единственная статья, на которой Империя в тот день не экономила: споить выпуск на прощание дешевле, чем платить ему нормальную зарплату, а веселый выпускник подписывает контракт легче трезвого, это, подозреваю, тоже посчитано где-то в приложении, которое никто не читает.

Над пунктом восемь и четыре весь курс потешался уже неделю, и у стола потешались вслух. Сосед по очереди, подписывая, зачитал его с выражением и прокомментировал:

— Древних! Слыхал, Форк? При угрозе Древних. Подписывай смело, заодно от драконов застрахуешься. И от Кощея.

— И от тещиного борща. — Это уже второй, через плечо первого. — Тоже угроза, и пострашнее Древних.

— А перчатку, которая сама паяет, выдают после третьей мобилизации. — Это был третий, и я вздрогнул, потому что перчатку, которая сама паяет, я слышал в курилке осенью, байкой про артефакты Древних, и вот она вернулась эхом, у стола подписания, приплетенная к тому же пункту про Древних. Байки, они такие: живут своей жизнью, кочуют, всплывают. Я усмехнулся вместе со всеми, но отметил про себя это возвращение: перчатка, сектор, где электроника врет с акцентом, восемь и четыре про Древних. Разрозненные шутки, а лежат все в одной графе, в графе про то, во что никто не верит всерьез.

Смеялись все. Пункт был анекдотический, мертвый параграф, оставшийся в контракте от каких-то древних протоколов, которые никто уже не помнил, наследие эпохи, когда в Древних, видимо, еще верили всерьез. Теперь он висел в конце документа как курьез, как «бородовой допуск» в уставе, как все те заглушки, которыми казенные бумаги обрастают за десятилетия и которые никто не вычеркивает, потому что вычеркнуть тоже надо по процедуре, а процедуры на курьезы ни у кого нет.

Я подписал контракт.

Подписал я его, честно скажу, не в лучшем состоянии духа. Я был на следующий день после кадровой части, с отнятым «Меридианом», с подписанным каботажем в кармане, злой, свободный той злой свободой, которая бывает у человека, которому уже нечего терять из большого, и от этого он делается легкомысленным в малом. Плюс казенное шампанское, которое я, вопреки привычке не пить, в тот день пригубил, потому что все пригубляли, а держаться особняком в день, когда у тебя и так все наперекосяк, не хотелось. Так что подписывал я четыреста сорок пять дробь Б, если уж быть точным до протокола, в порыве юношеского максимализма и легкого алкогольного опьянения: весел назло, зол на систему, свободен от надежд, и рука легкая, слишком легкая для документа, который делает тебя собственностью Империи на случай беды. Я поставил подпись под всеми пунктами, включая восемь и четыре, чокнулся казенным шампанским за Древних, за драконов и за тещин борщ, и пошел дальше, официально военнообязанный лейтенант запаса Форк, застрахованный отныне даже от Кощея Бессмертного.

Смешно мне было. Правда смешно. Восемь и четыре, это был единственный по-настоящему смешной пункт за весь мой невеселый день, и я за него ухватился, как хватаются за смешное, когда все остальное не смешно совсем.

А у стола, среди преподавателей, пришедших на выпуск своих, стояла Рэнна Тал.

Я ее заметил не сразу. Она стояла чуть в стороне, в парадной форме, прямая, седая, со своим шрамом, и в руке у нее был казенный стакан шампанского, как у всех преподавателей, которым положено чокнуться с выпуском. Но стакан ее был полный. Нетронутый. Она держала его, как держала на разборе «Наковальни» тот стакан воды, три года назад: полным, до краев, не пригубленным. У Рэнны Тал, я это отметил еще на первом курсе и подтвердил теперь, не бывает начатых емкостей. Она либо не пьет вовсе, либо держит полное, но начатого, надпитого, тронутого у нее не бывает, и в этом было что-то, чему я не подбирал названия, какая-то ее черта, важная, но нечитаемая.

Над пунктом восемь и четыре смеялись все. Весь стол, вся очередь, все преподаватели, снисходительно, как смеются взрослые над детской страшилкой.

Рэнна Тал не смеялась.

Я это увидел в тот момент, когда подписывал. Поднял глаза от планшета, поймал взглядом ее лицо, и на ее лице не было улыбки. Ни тени. Пока весь плац хохотал над Древними и драконами, единственный человек на этом плацу стоял с нетронутым стаканом и не улыбался, и лицо у нее было такое, какое я видел у нее один раз, на разборе «Наковальни», когда она спросила, как я понял, что пожар не сценарный, и посмотрела на меня перед тем, как спросить: как на задачу, которой нет в условии.

Она смотрела на меня. Точнее, на мою руку, ставящую подпись под восемь и четыре. И в этом ее взгляде, поверх общего хохота, была ее пауза, та самая, трехлетней выдержки, в которой висит груз и не опускается. Я слышал ее на «Наковальне», потом на первой лекции и на экзамене, и каждый раз после нее приходило слово: «спасибо, курсант», «хорошо», «отлично». Теперь пауза пришлась на мою подпись под пунктом про Древних, и слова после нее не пришло.

Одно я про этот эпизод понял твердо, хоть и не понял главного. Пауз у Рэнны Тал за наше знакомство набралось четыре, а посмотрела она на меня по-особенному только дважды. Первый раз, когда я в дыму отличил настоящий пожар от сценарного. Второй, когда я, смеясь, подписал пункт про Древних. Два раза, и оба раза, я это чувствовал, она смотрела на меня как на человека, который влез или вот-вот влезет во что-то большее, чем понимает. На «Наковальне» я влез в настоящую аварию, приняв ее за учебную, и уцелел. А тут я подписал что-то, что для всех курьез, а для нее нет, и она смотрела на мою подпись, как смотрела на мой пожар: с той же серьезностью, с какой смотрят на задачу, которой нет в условии. Связь между этими двумя ее взглядами я чувствовал, а прочесть не мог. Слишком мало данных. Данные неполны, как сказала бы одна моя знакомая. Я убрал эпизод на полку Рэнны и пошел дальше, потому что стоять и разгадывать было некогда: день катился к вечеру, а вечер был расписан Дэйвом.

Вечер того дня наступил быстро, как наступают вечера после дней, полных событий, когда время сначала тянется, а потом обрушивается разом. Я стоял на плацу, уже пустеющем, с корешком контракта в кармане, официально лейтенант запаса, официально распределенный на каботаж, официально застрахованный от Древних, и не знал, куда себя деть в этот первый вечер после конца Академии.

Меня нашел Дэйв.

Он подошел, сгреб меня за плечо своей лапой, обвел взглядом плац, где догорал наш выпускной, и объявил тем не терпящим возражений тоном, каким за четыре года научился объявлять только по-настоящему важное:

— Так. Кубрик. Слушай последний приказ старшины бытового сектора. Бар «Гамма-Луч», девятнадцать ноль-ноль. Форма одежды свободная, настроение обязательное. Явка всех четверых. Это не обсуждается, Форк, я уже сказал Марку и Мери, они будут.