Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 47

Глава 19

Церемония и 8.4

Выпускной день, последний день Академии, я встретил в состоянии, которого сам от себя не ожидал: спокойным. Накануне, в кадровой части, у меня отняли «Меридиан», и я думал, что проснусь выпускного утра разбитым. А проснулся спокойным, той спокойной пустотой, которая наступает после большого удара, когда все, что могло болеть, уже отболело за ночь, и остается ровная, звенящая ясность. Ящик Гейра стоял собранный. Форма висела подогнанная. Диплома я еще не держал, но знал, что он будет красный. Все было готово к концу, и я был готов, и это спокойствие, я понимал, ненадолго, оно как затишье в глазу бури, но пока оно было, я им пользовался: спокойным легче держать лицо, а лицо в тот день предстояло держать долго.

Выпускной день начался с оркестра, и оркестр был из динамиков.

Это первое, что я отметил, выйдя на плац в парадной форме с пустыми погонами: марш, под который нас строили, играл не оркестр, а запись оркестра, прокрученная через громкую связь кампуса, с той характерной жестяной ноткой, которую дает динамик, экономящий на нижних частотах. Империя и на своем главном празднике осталась Империей: пафос по норме, оркестр в записи, торжество, собранное из того, что дешевле. Я слушал жестяной марш и был ему благодарен: он не давал мне раствориться. Настоящий оркестр, живой, мог бы меня зацепить, а жестяная запись держала на дистанции, напоминала, что это спектакль, а спектакли я после четырех лет умею смотреть, не веря.

Нас построили на плацу, четыреста выпускников в парадном, и начальник Академии произносил речь. Я слушал вполуха, потому что голова была занята другим, более полезным: я считал. Считал сроки. Семь суток до узла, оттуда контракт, стажировка, сколько там платят, сколько уйдет на дорогу, что останется. Привычка считать спасала меня весь тот день, как спасала всю жизнь: пока голова считает, она не тонет. Речь начальника про гордость флота, про долг, про звезды, которые ждут, лилась поверх моих подсчетов, не задевая, и это было хорошо, потому что задень она меня, я бы, может, и не выдержал: про звезды, которые ждут, слушать человеку, у которого звезды только что отняли графой, тяжеловато.

А потом по плацу пошел Варга.

По традиции Академии старший инструктор первого курса обходит строй выпускников, останавливаясь у каждого. Прощается. Это ритуал: тот, кто четыре года назад обнулял тебя до ничтожества, в день выпуска смотрит, что из тебя вышло. Варга шел вдоль строя медленно, останавливался у каждого на секунду, на две, смотрел в лицо, шел дальше. Не говорил ничего. Просто смотрел и шел.

Я наблюдал за его обходом с профессиональным интересом, потому что даже в этот день, с отнятым «Меридианом», привычка наблюдать не отключалась. У большинства он стоял секунду, ровно, одинаково. У некоторых чуть дольше, и по этому «чуть дольше» читалась его личная бухгалтерия: этих он помнил, с этими у него что-то было связано, обнуление, которое сработало или не сработало. У парня, который на первом курсе отчислился, а потом восстановился, Варга стоял две секунды и едва заметно качнул головой, я разобрал: не то одобрение, не то сомнение. Я коллекционировал эти микродозы Варги, стоя в строю, как коллекционировал их четыре года, и не знал еще, что через минуту получу самую большую дозу за все время.

Он дошел до меня и остановился.

И стоял. Не секунду, не две. Дольше. Я стоял по стойке смирно, глядя, как положено, поверх его плеча, в точку на горизонте, и чувствовал его взгляд на своем лице, и считал про себя, потому что считать не переставал даже тут: четыре секунды. Пять. Дольше, чем у кого-либо в строю. Варга смотрел на меня пять секунд, молча, и я не понимал, что это значит, а потом понял, и понял разом, без слов, простым сложением четырех лет.

Я вдруг перевел его молчание. Впервые за четыре года у меня в руках оказался словарь к языку Варги, и словарем этим был весь пройденный путь.

Варга обнулял первокурсников не из жестокости. Он делал это по методу, конкордатскому, старому: снять с человека всю самоуверенность, всю браваду, все, что налипло, до голого нуля, и потом смотреть, что осталось. У большинства, обнулившись, не оставалось ничего, и они ломались, и отсеивались, и это тоже был результат: система не хотела тех, кто держится на браваде. А у некоторых под нулем обнаруживалось что-то, чего обнуление не берет, какая-то несущая конструкция, которую нельзя снять, потому что она не налипла, а вросла. Меня Варга обнулял четыре года назад и не сумел обнулить: под всем, что он с меня снял, обнаружилась Целина, а Целину не снимешь, она не бравада, она кость. И вот теперь, в день выпуска, он стоял передо мной пять секунд и смотрел на человека, которого не сумел обнулить, и в его молчании я прочел не досаду, а удовлетворение. Мастер смотрел на деталь, которую пытался сломать на прочность и не сломал, и деталь эта прошла испытание, и мастер был доволен, что не сломал, потому что несломанное, это и есть то, ради чего он ломает: он ищет несломаемое, отбраковывая ломкое. Я оказался несломаемым. На языке Варги это была высшая похвала, и произносилась она молчанием, потому что словами Варга хвалить не умел, слова были для обнуления, а для похвалы у него был только взгляд, длиннее обычного на три секунды.

И я, глядя поверх его плеча, нарушил устав. Я сказал, тихо, не опуская взгляда, без разрешения обратиться, чего по уставу выпускник в строю делать не имеет права:

— Спасибо, господин старший инструктор.

Варга не ответил. Не кивнул, не сдвинул бровью, ничего. Он просто выдержал еще секунду, глядя мне в лицо, и пошел дальше вдоль строя, к следующему выпускнику. И вот это его неответ, это отсутствие реакции на мое нарушение устава, было подтверждением. Он услышал. Он понял, что я перевел. И не наказал за нарушение, хотя мог, потому что нарушение было ответом на его молчаливую речь, а на речь отвечают, это не нарушение, это разговор. Папка «Варга, непереведенное», которую я вел четыре года, закрылась в ту секунду одной строкой, и строка эта была: «переведено». Все его жесты, все взгляды на полсекунды дольше, все молчаливые подписи, все, что я четыре года складывал в папку, не умея прочесть, сложилось наконец в одно понятное сообщение, и сообщение было простое: ты выдержал, я доволен, иди.

Вручение дипломов шло по алфавиту, и красный диплом мне вручили в общем порядке, без отдельного слова, хотя первому в листе, по слухам, иногда говорят отдельное слово. Мне не сказали. Может, из-за истории с распределением, может, просто не было в тот год такого обычая. Диплом был красный, настоящий, с гербом, и я взял его, пожал протянутую руку, вернулся в строй. Красный диплом. Четыре года назад, когда Варга обнулял меня до ничтожества, я и мечтать не мог о красном. А теперь держал его в руках, и он был законно мой, честно заработанный, и единственное, что портило момент, это знание, что красный диплом, оказывается, не отпирает дверь, у которой стоит графа. Диплом отпирает двери, у которых спрашивают, что ты знаешь. А у самых дорогих дверей спрашивают не это. Я это усвоил накануне, дорого, и теперь стоял с красным дипломом в строю и понимал про него то, чего не понимал вчера: это отличный ключ, но не от всех замков. От многих. Не от всех.

Вкладыш я посмотрел уже в строю. Налет в нем был разнесен на две строки, как в книжке. Нижняя внушала. В верхней, «выше воздуха», стояли мои шесть часов первого курса. Красный диплом Академии Космофлота, и космоса в нем на шесть часов. Звезды, судя по вкладышу, ждали меня с пятнадцати лет и могли подождать еще.

Вторая половина выпускного дня была про контракт.

После официальной части выпускников повели подписывать контракт четыреста сорок пять дробь Б. Это делалось буднично, конвейером: столы, за столами планшеты, у планшетов очередь веселых лейтенантов запаса, только что отторжествовавших и теперь оформляющих последнюю бумагу, которая делает их официально военнообязанными. На столах, для праздника, стояло шампанское, казенное, теплое, в казенных стаканах, и выпускники, подписав контракт, брали стакан, чокались и шли дальше уже гражданскими лейтенантами запаса, свободными на ближайшие годы, до первого мобилизационного списка, в который, все были уверены, никто из них никогда не попадет.