Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 45

Я держал лицо. Дыхание скучное. Но внутри у меня с холодным лязгом вставало на место то, что весь год лежало по полкам разрозненными деталями: «поручители» из уст Мери в кубрике, «двух фамилий не было заранее», «пометки» вместо оценок, двести страниц, на которых я заснул, двенадцать фамилий на доске дальнего причала под шапкой «корвет первой категории». Все это был один узел, и узел этот сейчас, в девять ноль пять утра, собрался и защелкнулся вокруг моего горла.

— Разрешите вопросы. — Голос вышел ровный. Я сам удивился, до чего ровный.

— Задавайте.

— Первая строка листа. Она дает право первого выбора вакансий. «Меридиан» в пакете. Я первый. Я выбрал первым.

— Лист определяет очередность выбора из доступных вам вакансий. — В планшет майор не взглянул: это он знал наизусть. — «Меридиан» в число доступных вам вакансий не входит. Он первой категории. Для первой категории нужно поручительство. Лист определяет очередь. Он не определяет, в какую дверь эта очередь стоит.

Спокойно, ровно, двадцать первый раз за неделю. Он не издевался. Он объяснял устройство, как объясняют работу механизма человеку, который впервые его увидел. И механизм был безупречен в своей логике, я это видел даже сквозь то, что он со мной делал: лист честный, выбор честный, только выбирать можно лишь из того, что тебе открыто, а открыто не все, а что закрыто, решает не лист.

— Рекомендация. — Слово вышло раньше, чем я решил его говорить. — В деле лежит рекомендация капитан-инструктора Брасса. Именная. На «Меридиан».

— Рекомендация в деле. — Майор скользнул по планшету. — Рекомендация приобщена и учтена. Рекомендация не является поручительством, лейтенант. Капитан-инструктор Брасс, к сожалению, капитан третьего ранга. Для поручительства требуется второй ранг и выше. Рекомендация третьего ранга, это хороший отзыв. Это не подпись поручителя.

Вот здесь у меня на секунду перехватило дыхание, и я его выровнял усилием, потому что это был первый удар, попавший не в план, а в живое. Брасс. Который переписал списки смен за девять часов до моей просьбы. Который писал мне рекомендацию от руки, потому что печатную пишет канцелярия. Который сказал: «дальше бумага пойдет сама». Бумага пошла и уперлась в его собственное звание. Третий ранг. Одна ступень. Между «Меридианом» и мной стояла одна ступень в звании человека, который сделал для меня больше всех в этой Академии, и его ранга не хватило ровно на одну ступеньку. «Обе половины комплимент», написал он. А поручительство писать не мог, потому что для поручительства он был мал чином. И знал ли он это, когда писал? Знал. Не мог не знать. «Бумага, это половина. Вторую половину пишут не на причале». Вот про что он сказал тогда, в каптерке, и вот чего я не расшифровал, потому что был занят счастьем.

— Кто получил «Меридиан»?

Майор помолчал. Ровно секунду. И в эту секунду, единственный раз за весь разговор, за серой функцией мелькнул человек: он посмотрел на меня не как на двадцать первого за неделю, а как на конкретного парня с конкретной пустой графой, и в этом взгляде было что-то, чему я не подберу названия, не жалость, жалость проще, а что-то вроде усталого узнавания, будто он это видел много раз и каждый раз оно было одинаково несправедливым и одинаково законным.

— Выпускник с тремя подписями, лейтенант. Лист у него скромнее вашего. Существенно скромнее. Но поручители есть. Три подписи. Одна из них, для сведения, отца.

Я узнал фамилию. Майор ее назвал, и я узнал, и это было хуже всего, что могло быть. Потому что это был не Крас.

Я весь разговор, где-то на краю сознания, держал версию, что «Меридиан» ушел Красу. Красу, сыну коммодора, за которого расписывается фамилия, наследственному кадету верхней палубы. Это было бы обидно, но это было бы понятно, это укладывалось в старую вражду, в старую картину мира, где Крас получает по рождению то, что я беру трудом. С этим можно было бы жить, злясь на конкретного Краса.

Но «Меридиан» ушел не Красу. Крас был вторым в листе и тоже остался без «Меридиана», только история у него была не моя: с фамилией коммодора в графу не упираются. Значит, метил он не в мою дверь, а в свою, командную, и очередь там стояла своя. «Меридиан» ушел бесцветному вежливому парню из параллельного потока, которого я едва помнил в лицо, середина листа, ничем не примечательный, тихий. У него не было моих шести «отлично». Не было моей практики, моей рекомендации, моего красного диплома. У него была графа. Три подписи, одна отцовская. И этой графы хватило, чтобы обойти первую строку, потому что первая строка стояла в очереди у двери, а он вошел через дверь, у которой очередь не спрашивают.

И самое страшное было в том, что злиться было не на кого.

На Краса злиться я умел, четыре года тренировался. На бесцветного парня злиться не получалось: он ничего не сделал, он просто родился с графой, как я родился без, и в его согласии занять «Меридиан» не было ни подлости, ни интриги, он взял то, что ему открыто, как я взял бы, будь у меня графа. На майора злиться было все равно что злиться на тарифную сетку: он функция, он зачитывает. На систему? Система не лицо, у нее нет глаз, в которые можно посмотреть с ненавистью. Я стоял посреди самой большой несправедливости своей жизни, и в этой несправедливости не было виноватого. Не было лица. Была графа. Пустая у меня, полная у другого, и между этими двумя состояниями графы лежала вся разница наших судеб, а сделать с этим было нельзя ничего, потому что графу нельзя заслужить, ее можно только иметь или не иметь, и я не имел.

— Что мне доступно?

Голос был ровный. Совсем ровный. Я слышал его со стороны и не узнавал: это был не мой голос, это был голос человека у окна тарифной конторы, того самого, целинского, который оглашает тебе тариф, который ты не можешь оспорить, и оглашает ровно, потому что ором тариф не собьешь.

Майор повернул планшет ко мне. На планшете был список. Короткий, куда короче пакета запросов. Каботаж. Коммерческие суда, тарифная сетка, каюта по норме. Стажировки на грузовых бортах, на курьерах, на всем том, что второй категории и ниже, куда не нужно поручительства, потому что там нечего беречь, там железо дешевое, а на дешевое железо не спрашивают, кто за тебя распишется.

Я читал список. По своей методе, целиком, по строкам. И выбирал лучший из плохих, как выбирают на свалке годную деталь из кучи лома: не лучшую вообще, а лучшую из имеющихся. Грузовик. Коммерческий, среднего тоннажа, дальние рейсы. Название и класс стояли в строке, я их прочитал и запомнил, потому что это теперь был мой борт, моя стажировка, мое ближайшее будущее. Не белые палубы. Серый трюм. Не координаты, которых еще нет, а маршруты по кольцу, которые проложены до меня тысячу раз.

— Этот. — Я ткнул в строку.

— Оформляю. — Майор застучал по планшету, через минуту протянул мне на подпись форму назначения на грузовик, и я подписал, ровным почерком, тем самым, который за четыре года дорос от целинской каракули до подписи под документом. Я подписал свое назначение на каботаж рукой, которая не дрожала, и это было единственное, чем я мог гордиться в том кабинете: рука не дрожала.

— Явка по контракту стажировки через восемь суток, на узле, реквизиты в назначении. — Планшет с моей подписью вернулся к нему. — Вопросы?

— Никак нет.

— Свободны, лейтенант. И вот что. — Он снова, второй раз за разговор, посмотрел на меня как на человека. Тихо, не по регламенту, себе почти: — Вы не первый с первой строки, кто выходит отсюда на каботаж. И не последний. Лист честный. Это не утешение. Это факт.

Я вышел на своих ногах.

Вот это я отмечаю в хронике как единственное свое достижение того утра: я вышел из кадровой части на своих ногах, ровным шагом, не хлопнув дверью, не сказав лишнего, с подписанным назначением в кармане. Микроцель, которую я, входя, себе поставил, не зная еще, что она окажется единственной выполнимой: выйти на своих ногах. Выполнил. Больше в том кабинете я не выполнил ничего.