Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 44

Дэйв шел на свою луну, вернее, не на свою, а на астероидный город, куда его распределяли механиком: он про это место говорил с восторгом, «там двести комбайнов и ни одного, кто их слышит», и было видно, что он там будет счастлив, среди железа, которое некому чинить, кроме него. Мери молчала про свое распределение, как молчала про все, но по тому, как спокойно она смотрела на нашу возню с рапортами и пакетами, было ясно: у нее все решено, и решено не здесь, а там, в ее «Орионе», по каналам, которых мы не видим. Я смотрел на троих своих и понимал, что через неделю этой коробки не станет, что мы разлетимся по галактике, и что вот эти четыре койки, четыре года бывшие центром моего мира, скоро станут воспоминанием. Грустно было. Но грусть эту я держал в узде тем же способом, что и все: работой. Работы перед выпуском хватало.

Все шло к выпуску. Ровно, светло, по расписанию. Лист вывешен, я первый. Рапорт подан, «Меридиан» в пакете. Рекомендация в деле. Форма подогнана. Обещание матери в силе. Я стоял на вершине четырех лет и смотрел вниз, на пройденный путь, и путь был хорош, и вершина была честно взята, и впереди лежал спуск на белые палубы, к координатам, которых еще нет.

Я прожил эту неделю светло, как обещал в начале главы. Взял весь свет, что давали, до последнего луча. И правильно сделал, потому что свет кончился ровно на вечерней поверке предпоследнего дня.

Мы стояли в строю, вечерняя поверка, дежурный зачитывал завтрашний распорядок, все буднично. И у меня в кармане, тихо, коротко, тренькнул планшет. Входящее. Я не стал доставать в строю, устав не велит, дождался команды «разойдись» и прочитал уже в коридоре.

Служебный бланк. Кадровая часть.

«Лейтенанту запаса Форку Р. Г. Явиться. Кадровая часть, кабинет такой-то. Завтра, девять ноль-ноль. По вопросу распределения».

Я прочитал бланк дважды. Обычный бланк, казенный, без интонаций, без вероятностей, не то что тот, из аналитического отдела. Вызов в кадровую по вопросу распределения, что может быть естественнее для человека, подавшего рапорт: пригласили оформить, уточнить, подписать. Все логично.

И все-таки я прочитал его дважды, а потом третий раз, и на третий раз меня зацепило то, что зацепляет меня в документах всегда: не то, что написано, а то, чего нет.

Подписи не было.

Внизу бланка, там, где положено стоять фамилии и должности того, кто вызывает, стоял только номер кабинета. Ни фамилии. Ни должности. Ни «начальник такой-то». Номер кабинета, и все. Меня вызывала не персона. Меня вызывала комната.

Я стоял в коридоре с этим бланком, и светлая неделя кончилась во мне за одну секунду, тихо, без всякого перехода, как гаснет лампа: только что горела, и вот темно. Потому что я, читатель документов, знал одну вещь про бумаги без подписи. Бумагу подписывает тот, кто берет на себя ответственность за написанное. Когда бумага без подписи, ответственность не берет никто, а не берут ее в одном случае: когда за бумагой стоит не человек, а правило. Правила не подписывают. Правила просто действуют.

Меня вызывала не персона. Меня вызывал регламент.

Я стоял с бланком и уговаривал сторожа улечься. Логика говорила: не выдумывай. Бланки кадровой части часто без подписи, это конвейер, вызвали оформить назначение, все идет по плану, первая строка, рапорт, «Меридиан», завтра поставят печать и пойдешь на трап. Сторож слушал логику и не ложился. Сторож у меня старый, целинский, он логику уважает, но не всегда ей верит, потому что на Целине логика часто оказывалась той красивой ведомостью, под которой пряталась некрасивая правда. Сторож нюхал бланк и чуял то, что чуял я под словами: отсутствие подписи, номер кабинета вместо фамилии, и еще одно, помельче, но противное. Вызов был на завтра, на девять ноль-ноль. А церемония выпуска стояла послезавтра. То есть меня звали в кадровую по вопросу распределения ЗА ДЕНЬ до выпуска, впритык, в последний рабочий момент, когда изменить уже почти ничего нельзя, но объявить еще можно. Так не назначают на мечту. Так сообщают решение, которое хотят сообщить поздно, чтобы не было времени спорить.

И где-то на дальней полке, в темноте, куда я не заглядывал всю сессию, слово «поручители» встало в полный рост, и рядом с ним встало приложение на двести страниц, недочитанное на тридцатой, и обе эти вещи, молчавшие три недели, посмотрели на меня из темноты полки очень внимательно.

Завтра, девять ноль-ноль. По вопросу распределения. Кабинет без подписи.

Я убрал бланк в нагрудный карман, к описи и к корешку рапорта. И пошел спать, и заснул не сразу, впервые за долгое время, потому что целинский сторож, который всю светлую неделю дремал, разбуженный отсутствием подписи, сел у меня внутри и смотрел в темноту, туда, где стояла полка, и ждал утра.

Глава 18

Графа

Кадровая часть, девять ноль-ноль.

Кабинет без подписи оказался обычным кабинетом: стол, планшет, стул для посетителя, поставленный, как везде в этой Академии, к свету. За столом сидел майор. Без имени, в том смысле, что имя у него, конечно, было, на планке, но я его не запомнил и не пытаюсь вспомнить, потому что человек в этом кабинете был не человек, а функция, и функции имен не нужно. Немолодой, серый, с лицом, по которому проходят в день сотни таких, как я, и не оставляют следа. Он говорил ровным голосом, голосом, который повторял одно и то же двадцатый раз за неделю и на двадцать первом уже не различал слов, только произносил.

В приемной кадровой части перед кабинетом стояла очередь. Небольшая, человек пять, все выпускники, все с одинаковым выражением людей, вызванных «по вопросу распределения» и не знающих, вопрос это добрый или злой. Мы не разговаривали. Выпускники вообще, я заметил за предвыпускную неделю, разговаривают все меньше по мере приближения к распределению: каждый уходит в свою неизвестность, а неизвестностью не поделишься, ее несут молча. Я сидел и по привычке считывал очередь. Двое вышли из кабинета до меня. Первый вышел ровный, довольный, у него, видно, все совпало. Второй вышел серый, с той же серостью, которую я через двадцать минут вынесу сам, и я, глядя на его серое лицо, впервые за все утро почувствовал сквозняк тревоги: не всех тут поздравляют. Но отмахнулся. У меня первая строка, сказал я себе. Первая строка, рекомендация, «Меридиан» в пакете. Что может пойти не так, когда все сходится. Так думал я в приемной, за двадцать минут до того, как узнал, что именно может пойти не так, когда все сходится: оказывается, все, если сходится оно не в той графе.

Я доложился по форме. Он кивнул, не поднимая глаз, вывел на планшет мое дело.

— Лейтенант запаса Форк. Рапорт о назначении на борт исследовательского корпуса «Меридиан». Первая строка выпускного листа. Так.

— Так точно.

— Рапорт рассмотрен. Отклонен.

Он произнес это тем же ровным голосом, каким произнес все предыдущее, без паузы перед словом «отклонен», без нажима на нем, ровно, как читают тариф. И именно эта ровность ударила сильнее, чем ударил бы крик. Он не сообщал мне беду. Он зачитывал строку.

Я держал дыхание скучным. Наука Мери работала даже здесь, руки на коленях, спина прямая, лицо человека, который слушает и не понимает пока, о чем речь.

— Разрешите уточнить основание.

— Основание зачитываю. — Майор развернул планшет к себе и прочитал, по документу, с той же интонацией: — «Назначение на суда первой категории, к которым относятся борта исследовательского корпуса, производится при наличии поручительства. Поручительством признается: подпись действующего офицера в звании от капитана второго ранга и выше, либо имущественный ценз благонадежности в размере, установленном приложением. Приложение к порядку распределения, раздел четыре». — Он поднял на меня глаза, на секунду, впервые. — Ваша графа поручителей пуста, лейтенант.

Приложение. Раздел четыре.

Где-то очень далеко, на дальней полке, недочитанное на тридцатой странице приложение открылось само на разделе, до которого я не дошел, и я услышал, как оно открывается, тихим шелестом страниц, которых я не перевернул.