Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 42

Ответ пришел в тот же день, к вечеру.

Я шел по коридору мимо учебной части и увидел чиновника, того самого, скучного, из кабинета 2–14, который выходил из канцелярии с рулоном под мышкой и молотком. Итоговый лист. Он шел вывешивать итоговый лист курса, тот самый, на который я работал четыре года.

Он подошел к доске, развернул рулон, приколотил верхний угол, приколотил нижний, отступил проверить, ровно ли, и ушел, не оглядываясь, по-канцелярски равнодушный к тому, что только что вывесил четыремстам людям их судьбу.

А я стоял в другом конце коридора, метрах в двадцати, и с этого расстояния не мог прочитать список весь. Я видел только самый верх листа. Одну строку. Одну фамилию, набранную крупнее прочих, как набирают первую строку.

И даже с двадцати метров, даже не разбирая букв, по одной длине слова, по посадке, я узнал эту фамилию.

Свою.

Глава 17

Первая строка

Эту главу я пишу светло. Предупреждаю сразу, потому что в моей хронике светлых глав немного, и когда попадается светлая, ее надо прожить как есть, не оглядываясь на тучу, которая, может, и собирается где-то за горизонтом, но пока не пришла. Тень придет сама, ей помогать не надо. А свет надо взять весь, пока дают, потому что свет в моей жизни выдают по норме, как паек, и растягивать его на всякий случай, это не бережливость, а трусость перед собственным счастьем.

Итак. Я подошел к доске и прочитал лист целиком.

Первая строка выпускного листа: Форк.

Вторая строка: Крас.

Разрыв между нами, вписанный в графу коэффициента, составлял, я посчитал, восемь сотых балла. Восемь сотых за четыре года. Меньше, чем погрешность настроения, если считать по-человечески, а по-казенному, по листу, целая пропасть: первая строка и вторая, право первого выбора и право второго, все на свете держится на этих восьми сотых.

Я стоял перед листом, читал свою фамилию наверху и проверял себя на предмет злорадства. Злорадства не было. Было ровное, глубокое удовлетворение мастера, который собрал сложный узел, и узел встал. Я взял эту Академию по всем ее писаным правилам, до последней запятой, честно, трудом, без единой поблажки, вопреки квоте, вопреки «неуду» первого курса, вопреки войне с электротехникой, вопреки всему. Первая строка была не подарком. Первая строка была расчетом, который сошелся.

Я вспомнил, стоя перед листом, тот первый день, четыре года назад, когда меня, остриженного под ноль, в форме не по размеру, вели через доки кампуса, и я, целинский оборванец с ящиком инструмента, смотрел на белые палубы и не верил, что мне тут место. Мне четыре года давали понять, что мне тут не место: квотник, чужак, «мальчик из ямы». А теперь я стоял первым в листе, первым из четырехсот, из которых триста девяносто девять родились ближе к этим палубам, чем я. Место я себе не выпросил и не выслужил лестью. Я его вычислил, как вычисляют нагрузку на балку: приложил силу, выдержал напряжение, не сломался. Балка встала. Место стало моим по праву сопромата, а сопромату все равно, из какой ты ямы: он считает только то, что ты держишь.

Я постоял перед листом еще минуту, запоминая. Такое надо запоминать, светлые минуты редки, и память о них, это тоже паек, растянутый на будущие темные смены.

Крас нашел меня через час, в коридоре. Я видел, как он подходит, и приготовился ко всякому: мы четыре года воевали, а поражение в восемь сотых, это поражение обиднейшее из всех, обиднее разгрома. Разгром объясним, а восемь сотых, это «чуть-чуть», а «чуть-чуть» точит человека сильнее катастрофы.

Крас подошел, остановился напротив, и лицо у него было спокойное, то самое, безупречно владеющее собой лицо наследственного кадета, которое я знал четыре года. На людях, в коридоре, при свидетелях, он держал его идеально.

— Поздравляю, Форк. — Ровно, для коридора, для свидетелей. И кивок, короткий, безупречный, каким кивают равному, признавая результат.

Я кивнул в ответ, тоже для коридора. И думал, что на этом все, обмен официальными кивками, гражданство соблюдено. Но Крас не ушел. Он постоял секунду, потом шагнул ближе, так, чтобы следующее слышал только я, и следующее было уже не для коридора, а для меня, тихо, тем ночным библиотечным голосом, который я слышал от него один раз в жизни:

— Сотые, Форк. Восемь сотых. Я пересчитал. Трижды. — Пауза. — Честные сотые.

Я стоял в коридоре и смотрел ему вслед, и думал, что за четыре года не понимал в Ливене Красе главного. Он не хотел выиграть любой ценой. Он хотел выиграть честно, а если проиграть, то честному, и вот это второе, «проиграть честному», оказалось для него ценностью, о которой я не подозревал. Мы были враги. Но враги одной породы: оба ставили честность выше победы. Просто я это знал про себя с детства, а он про себя, похоже, узнал только сейчас, у этого листа, пересчитывая восемь сотых в третий раз.

Пакет запросов вывесили на следующий день, на той же доске, рядом с листом, и весь курс кинулся его читать, потому что пакет, это меню, из которого верхние строки листа выбирают первыми.

Я подошел, когда схлынула первая волна, и прочитал пакет весь, по своей методе, целиком и по строкам. Двести с чем-то позиций, и по этим позициям читалась вся Империя, как читается организм по анализу крови. Флотские вакансии, много, от эскадренных инженеров до смотрителей береговых складов, и по ним было видно, где Империя латает дыры: где вакансий гуще, там убыль сильнее. Корпоративные, поменьше и пожирнее, с формулировками, за которыми пряталась хорошая зарплата и несвобода. Ведомственные, скучные, надежные, для тех, кто хочет дожить до пенсии, не приближаясь к дальнему космосу. И экзотика в конце, единичные позиции, среди которых, помню, был смотритель какого-то ретрансляторного узла на отшибе, «требуется психологическая устойчивость к длительной изоляции», и я представил себе человека, который выберет эту строку, и мне стало его заранее жаль и заранее интересно: в такие строки уходят либо от людей, либо к себе, а это, бывает, одно и то же.

Я искал одну строку и нашел ее не сразу, потому что она стояла скромно, в разделе «исследовательский корпус», где было всего две позиции, и одна из них была она.

«Меридиан», исследовательский корпус. Инженер-стажер. Одна вакансия.

Я стоял перед этой строкой и перечитывал ее, как перечитывал имя на рекомендации Брасса, четыре раза, намертво. Вот оно. Все сошлось в одну точку, все четыре года, все шесть «отлично», вся практика, вся рекомендация, вся мечта про белые палубы и координаты, которых еще нет. Первая строка листа давала мне право первого выбора. Пакет содержал «Меридиан». Рекомендация Брасса лежала в деле. Три составляющие, и все три у меня в руках. Мне оставалось одно: подать рапорт.

Рапорт я писал ночью, начисто, с черновика, который выверял, как выверяют ответственный документ. Форма назначения, ссылка на первую строку листа, ссылка на пакет запросов, ссылка на рекомендацию Брасса. Ни одного лишнего слова, ни одной эмоции: эмоции в рапорте, как вода в топливе, я это усвоил на рапорте о переводе смены. Сухо, по делу, безупречно. Мири проверила формулировки, поправила один оборот на более уставный, одобрила: «Рапорт составлен грамотно. С формальной стороны придраться не к чему». Я услышал «придраться не к чему» и обрадовался. На «с формальной стороны» внимания не обратил: в свете первой строки эти три слова прошли мимо, как проходит мимо сменщика запись в журнале, сделанная мелко и карандашом: прочитал, а разбирать некогда, внимание занято радостью.

Я подал его в то же утро. По своей формуле, той, что вывел за четыре года: делай важное раньше, чем передумаешь бояться. Между решением и действием я не оставляю зазора, в зазор всегда заползает страх, а страх, это худший советчик из всех, кто когда-либо давал мне советы. Я отнес рапорт в учебную часть и сдал под расписку, первым из всего курса, потому что первая строка подает первой, это ее право и ее обязанность. Копию рекомендации я оставил при себе: оригинал лежал в канцелярии с практики, и рапорт ссылался на него.