Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 41

Между барабанами шла жизнь, и про нее пара штрихов, потому что жизнь на марафоне видна урывками, но эти урывки говорят больше, чем сами забеги.

Дэйв сдал живучесть, второй барабан, и вышел из аудитории седой. Не буквально, конечно, седеть Дэйву еще рано, но лицо у него было такое, будто он поседел и помолодел одновременно: измученное и счастливое. Он подошел ко мне, взял за плечи своими ручищами, и в глазах у него был восторг человека, вернувшегося с того света:

— Я плавал. Слышь, я плавал там весь билет. Но я доплыл. Форк, я доплыл!

И это «я плавал, но я доплыл» стало у нас в кубрике поговоркой на все случаи жизни, когда получается не изящно, а насмерть. Дэйв сдал живучесть на «хорошо», и это «хорошо» он ценил выше, чем я все свои «отлично», потому что мне мои давались ремеслом, а ему его далось преодолением, а преодоление всегда дороже ремесла, спросите любого, кто и то, и другое пробовал.

Марк шел по своему календарю, ровно, без всплесков, сдавал на свои устойчивые «хорошо» и «отлично» по расписанию, отмечая каждый сданный экзамен галочкой в графике над койкой. Для Марка сессия была не марафоном. Плановой поставкой: отгрузил экзамен в срок, поставил галочку, следующий. Я иногда завидовал этой его ровности. Мне все давалось через напряжение, даже то, что я знал назубок, а Марк проходил свое, как проходит хорошо смазанный механизм: без искр, без драмы, точно по регламенту.

Мери сдавала так, будто уже работала в «Орионе» и зашла в Академию по старой памяти закрыть формальность. Отстраненно, безупречно, без интереса к оценкам. Ее лист был ей не нужен, у нее была своя траектория, и наши барабаны она отбивала между делом, как отбивают привычную, давно освоенную работу.

А по ночам была Мири и был разбор дня, короткий, потому что на марафоне не до долгих разборов. И приложение, лежащее на тридцатой странице.

Про приложение честно: я к нему за сессию не вернулся. Резервный вечер после третьего экзамена, который я планировал отдать чтению, съела живучесть с ее хохотом и тактика с ее «отлично»: я был так вымотан и так полон сессией, что в резервный вечер просто спал, десять часов подряд, впервые за месяц, и Мири меня не будила, потому что сон вымотанному организму нужнее любого приложения. Приложение подождет, решил я в тот резервный вечер, засыпая. Сначала лист. Возьму лист, потом приложение. Порядок работ.

Мири за сессию превратилась из тренера в секунданта. Гонять меня по материалу было поздно, и она сменила функцию: следила за состоянием. Сон, еда, нагрузка, порядок экзаменов. Каждый вечер короткий доклад: «Сдал варп на отлично. Отмечаю усталость выше нормы. На завтра подготовка сокращена, приоритет сон». Она вела меня по марафону, как ведут гонщика по трассе из бокса: не крутит руль вместо меня, но говорит, когда сбросить, когда терпеть, когда пить. И я слушался, потому что за четыре года убедился: в вопросах моего собственного ресурса она разбирается лучше меня, я-то склонен жечь себя без меры, а она считает остаток топлива честно.

Последний барабан я закрыл на одиннадцатый день, уставом, и вышел из аудитории пустой и легкий, как выходят после смены, отработанной до конца. Шесть экзаменов. Шесть барабанов. Я отстучал их и отстучал, насколько мог судить, чисто.

Вечером кубрик отметил конец сессии скромно, по-нашему: Дэйв достал припрятанное, выданное Дедом «по случаю сдачи сессии личным составом», Марк отложил график, даже Мери заглянула на полчаса. Мы сидели вчетвером, вымотанные и счастливые той особой усталой радостью, которая бывает только после общего тяжелого дела, и подводили итоги, кто как сдал. У всех вышло прилично: Дэйв со своим «доплыл», Марк по календарю, Мери безупречно и отстраненно, я на шесть «отлично». Четыре человека, четыре года, одна коробка, и вот сессия позади, а впереди лист, распределение, выпуск, и разлет по своим траекториям, о котором мы в тот вечер старались не думать, потому что думать об этом было еще рано и уже грустно. Дэйв поднял кружку и сказал тост, простой, как он сам: «За то, что дошли». Мы чокнулись за то, что дошли. Про то, куда каждый дойдет дальше, никто не сказал ни слова: тост «за то, что дошли», это про пройденное, а пройденное было общим, а будущее у каждого свое, и мешать общее с раздельным в один тост, это дурная примета, у нас на Целине так не делают.

За тем же столом я поймал себя на мысли, которую отметил и отложил: это, возможно, один из последних вечеров, когда мы вчетвером вот так, в одной коробке. Мысль была правильная и грустная, и я не дал ей развернуться, потому что грусть о том, что еще не кончилось, это способ испортить то, что еще длится. Кончится, тогда и погрущу. Пока длится, сижу и радуюсь, что дошли.

Итоговую ведомость мне выдали на двенадцатый день, под расписку, в канцелярии, и я прочитал ее там же, у окна, по своей всегдашней привычке читать документы о себе сразу: целиком, потом по строкам.

Ведомость была зеркалом. Точным, до жути.

Три года назад, в конце первого курса, я стоял у такого же окна с такой же ведомостью, и в ней, помните, стояло: варп-навигация «отлично», матчасть «отлично», а потом «удовлетворительно» по электротехнике, «удовлетворительно» по уставу за «избыточно творческое толкование», и отдельной строкой «неудовлетворительно» за комплексное аттестационное мероприятие. Двухслойный документ, по которому я был одновременно способный и наказанный.

Теперь я держал ведомость выпускную, и она была тем же документом, только все «удовлетворительно» в ней превратились в «отлично». Варп-навигация: отлично. Живучесть: отлично. Тактика: отлично. Сопромат: отлично. Механика: отлично. Устав: отлично. Шесть строк, шесть высших баллов, и ни одной оговорки, ни одной каллиграфической приписки про «избыточно творческое толкование». Дуга, которую я вел четыре года, от «неуда» и обнуления до вот этой ведомости, закрылась цифрами. Не словами, не чувствами, а цифрами в казенном документе, которые не соврут и не преувеличат: шесть «отлично» подряд, красный диплом де-факто.

Про чувства при чтении этой ведомости надо честно, потому что это редкий в моей хронике момент, когда чувств было больше, чем дела. Обычно я умею дело и не умею чувства, вернее, перерабатываю чувства в дело, как переработал панику в аварии в счет вслух. А тут перерабатывать было нечего и некуда: ведомость была финалом, за ней не стояло следующей операции, только лист, а лист от меня уже не зависел, он складывался сам из того, что я сдал. И вот в этой точке, где дело кончилось, а результат еще не пришел, меня и накрыло.

Я стоял у окна и читал эту ведомость, и рядом с гордостью, которую я держал в изоляции, поднималось другое чувство, тихое и странное. Я держал в руках доказательство, что четыре года не прошли зря. Что мальчик с сортировки, приехавший сюда с ящиком и четырьмя талонами, взял эту Академию по всем ее писаным правилам, до последней запятой, и взял на «отлично». Все, что можно было заслужить трудом, я заслужил. Все, что можно было доказать цифрами, я доказал.

Оставалось одно: вывешивание итогового листа курса. Сводного рейтинга, где мои шесть «отлично» сложатся с тремя годами, с практикой, с пересдачей, во что-то одно, в одно число, в одну строку. И эта строка, я знал теперь почти наверняка, будет первой.

Мири в тот же день, пока я шел от канцелярии, пересчитала сводный по свежей ведомости и подтвердила: с шестью «отлично», перекрытой электротехникой и практикой, закрытой первым по смене, мой коэффициент выходит выше Красова. «Первая строка, курсант, из категории математически достижима перешла в категорию математически достигнута. Осталось вывешивание, это формальность». Формальность. Я тогда порадовался слову «формальность», а зря: в этой Академии формальностей не бывает, каждая формальность, это дверь, а у каждой двери, я это знал про все двери мира, есть замок, и у замка есть ключ, и ключ не всегда лежит у того, кто дверь открыл. Но в тот день я про замки не думал. Я думал про первую строку, до которой оставалась одна формальность.