Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 38

— А сам ты на кого поставил?

Дэйв посмотрел на меня, как на наивного.

— На обоих. Я же не идиот. Поставлю на одного, и я уже не букмекер, я такой же, как они, только с журналом. Я ставлю на то, что кто-то из вас двоих будет первым. Тут я не проигрываю никогда.

Я ушел от тотализатора с уважением. Дэйв изобрел беспроигрышную ставку и даже не гордился этим, для него это была очевидность. Некоторые люди рождаются с пониманием того, что другие постигают на кафедрах экономики, и Дэйв был из таких, только понимание свое применял к блинам и ставкам, а не к капиталам, и был, подозреваю, счастливее любого капиталиста.

С Красом мы сошлись в ту же ночь, в библиотеке, за полночь, и сошлись не по уговору, а по нехватке мест.

Библиотека перед экзаменами не спит. Она работает круглосуточно, и ночью в ней плотнее, чем днем: днем лекции, а ночью весь курс сидит над конспектами, и мест не хватает. Я пришел около полуночи со своим сопроматом, обошел зал и обнаружил единственное свободное место: за столом, где уже сидел Крас.

Мы посмотрели друг на друга. Оба оценили ситуацию одинаково: мест больше нет, обоим надо работать, а работать рядом с оппонентом за полночь, это неудобно, но терпимо, если оба взрослые. Я сел. Крас кивнул, не отрываясь от своего планшета. Я разложил сопромат. И следующий час мы работали молча, за одним столом, два первых номера курса, разделенные сотыми долями и четырьмя годами вражды, и молчание было не враждебное, а рабочее, из тех, что бывают между людьми, занятыми каждый своим тяжелым делом.

А через час Крас заговорил. Не поднимая глаз от планшета, ровным голосом, каким говорят не собеседнику, а в пространство:

— Мой отец говорит, что лист решает все.

Я не ответил сразу. Фраза была странная, выложенная посреди ночной тишины без повода, и я ждал продолжения, потому что чувствовал: продолжение будет, и оно важнее начала.

— Мой отец, — пауза, все так же в планшет, — никогда не стоял в листе.

И вот тут я понял, что услышал самое честное, что Ливен Крас сказал за четыре года. Сын коммодора, наследственный кадет, человек, для которого мир устроен правильно по факту рождения, сказал вслух, ночью, оппоненту, ту вещь, которую, я уверен, не говорил никому: его отец, всю жизнь учивший его, что лист решает все, сам никогда в этом листе не стоял. Отцу лист был не нужен. За отца расписывалась фамилия. А сын стоял в листе, впервые в роду, потому что времена изменились, или потому что отец захотел, чтоб сын взял место сам, и теперь этот сын сидел ночью над конспектами и понимал, что человек, объяснивший ему правила игры, сам в эту игру никогда не играл.

Я поднял глаза от сопромата. Крас на меня не смотрел, он смотрел в свой планшет, и по этому демонстративному несмотрению я понял, что он ждет ответа, но так, чтобы не встречаться глазами: некоторые вещи говорятся только в стену, лицом к лицу они не выговариваются. Я это знал по себе. Я ответил тем же курсом. Честностью на честность, это единственная валюта, которую я признаю в таких разговорах.

— Мой стоял. — Это тоже в сопромат, не глядя на Краса. — В тарифной сетке. Всю жизнь простоял. Не помогло.

Крас не ответил. Но что-то между нами в эту секунду довернулось до конца, встало на место с тихим щелчком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Это была не дружба, дружбы между нами не будет никогда, слишком много железа лежит между. Это было другое, чему я подобрал слово только под утро: взаимное гражданство. Признание, что мы оба, каждый со своей стороны, стоим в листе сами, впервые в своих родах, он вопреки фамилии, которой лист не нужен, я вопреки тарифной сетке, которой лист недоступен, и что в этом мы, как ни странно, земляки. Граждане одной маленькой страны из двух человек, разделенных сотыми долями и объединенных тем, что оба поставили на лист все, чего у отцов не было.

Мы досидели до трех, молча, и разошлись, не прощаясь, потому что прощаться было бы лишним: мы сказали друг другу все, что могли, и добавлять к этому «спокойной ночи» значило бы разбавлять.

А после Краса, вернувшись в кубрик, я взялся за приложение.

Разговор с Красом меня раззадорил, спать не хотелось, и я решил хотя бы открыть, оценить объем, наметить, как читать. Открыл. Приложение к порядку распределения, редакция такая-то, объем, как и обещал Марк, двести с лишним страниц. Я начал.

И вот тут хроника обязана зафиксировать то, что произошло, потому что произошло важное, а важное часто выглядит как ничего.

Я начал читать приложение и заснул на тридцатой странице.

Не от лени. От устройства документа и от устройства себя. И тут надо объяснить про метод, которым я читаю казенные тексты, потому что метод этот меня четыре года выручал, а в ту ночь подвел, и в этом есть урок, который я обязан занести в хронику для тех, кто пойдет после.

Метод я выработал на первом курсе, разбирая устав, и назвал его для себя методом трех сортов. Всякий казенный текст, читаю я его, состоит из трех сортов материала. Первый сорт, несущее: строки, которые реально что-то решают, меняют судьбу, дают право или отнимают его. Их мало, они спрятаны, их надо искать. Второй сорт, ржавчина: детализация очевидного, разбухшая до нечитаемости, повторы, отсылки, канцелярская вода. Третий сорт, заглушки: строки, поставленные для объема и вида, не значащие ничего, их система производит автоматически, как опилки при распиле. Читая, я сортирую на ходу: несущее в память намертво, ржавчину бегло, заглушки пропускаю. Метод быстрый, и дыра в нем одна, известная мне лучше, чем кому-либо: несущее прячут в хвосте, в примечаниях к приложениям, я сам говорил это себе тем же вечером, глядя на планшет Марка. Устав на первом курсе я прочел целиком, до последнего примечания, и метод там только раскладывал по сортам уже прочитанное. А двести страниц за три ночи до экзаменов целиком не читаются, и я пошел по ним, как ходят по обжитому маршруту: с головы, по заголовкам, туда, где несущее положено искать.

Приложение открывалось так, как открываются все имперские приложения: разделами про баллы. Методика подсчета сводного коэффициента. Весовые множители дисциплин. Порядок учета практик. Формулы, таблицы, поправочные коэффициенты, страница за страницей той плотной канцелярской мертвечины, которую Империя производит тоннами и в которой топит все живое. Я читал это своим методом трех сортов, тем самым, которым разбирал устав на первом курсе: несущее, ржавчина, заглушки. И весь баланс, все тридцать страниц, шли по разряду «ржавчина и заглушки»: детализация того, что я и так знал из основного порядка, раздутая до нечитаемости. Несущего не было. А я, когда ищу несущее и не нахожу его тридцать страниц подряд, начинаю терять хватку: организм решает, что документ пустой, и снижает бдительность, как снижает ее часовой, который тридцать раз проверил пустой периметр.

Я искал несущее в разделах про баллы, потому что логика подсказывала: приложение к порядку распределения, значит, про распределение, значит, про то, как считают лист. Тридцать страниц про то, как считают лист, я осилил, несущего в них не нашел, а дальше шли еще сто восемьдесят с лишним, и я, целинский часовой, обошедший пустой периметр тридцать раз, сел на тридцать первом обходе и заснул с планшетом в руках. Планшет, разрядившись к утру, погас, и приложение закрылось само, недочитанным, на тридцатой странице из двухсот с лишним.

И вот что я обязан записать честно: у меня был доступ. Приложение лежало передо мной, открытое, легальное, полное, все двести с лишним страниц. Меня никто не обманывал, ничего от меня не прятали хитрее, чем прячут от всех, то есть на виду, мелким шрифтом, в разделе, куда не доходит взгляд. Я открыл документ, который открыть имел право, и заснул на тридцатой странице, не дочитав. Разница между мной и курсом вышла в одну обложку: Марк открыл его и закрыл, увидев объем, я открыл и не дочитал, остальные четыре сотни не открывали вовсе. Что там, на страницах после тридцатой, я не знал, потому что до них не дошел, а не дошел потому, что тридцать страниц ржавчины убедили меня, что дальше та же ржавчина. Может, и та же. А может, и нет. Проверю в резервный вечер.