Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 37

Экзамены надвигались, кубрик подтягивался, обещание было дано. Все шло к концу первого круга моей взрослой жизни, и шло, как мне казалось, правильно, по расписанию, с датами, которые я умею.

А беда этой недели пришла за три дня до первого экзамена, и пришла она в виде Марка.

Марк вернулся в кубрик вечером бледный, с планшетом в руке, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, обнаружившего в своих идеальных расчетах ошибку в исходной посылке, а не в цифре. Он сел на койку, посмотрел на меня, и предисловий не было:

— Форк. Ты приложение к порядку распределения читал?

— Какое приложение?

— К порядку распределения. Есть основной документ, порядок, я его весь знаю, там про лист, про пакет запросов, про очередность выбора. А есть приложение. Отдельное. Я на него сегодня наткнулся, искал регламент подачи рапорта. — Марк сглотнул. — Форк, там двести страниц. Двести. Я думал, я знаю все про распределение. Я не читал приложение. Никто его не читает, оно не на виду, оно в отдельном разделе сети, ссылкой из порядка, мелким шрифтом.

Я посмотрел на него. Двести страниц приложения, которого никто не читает. Ссылкой из основного документа, мелким шрифтом.

Где-то в моей голове, на дальней полке, слово «поручители» приподнялось и село, как садится человек, услышавший, что называют его имя.

— И что там?

— Не знаю. — Планшет в его руке так и остался темным. — Я открыл, увидел объем и закрыл. До экзаменов три дня, Форк. У меня нет двухсот страниц времени. Я тебе говорю на всякий случай: там что-то есть. Двести страниц просто так не пишут. — Он помолчал. — Я после экзаменов прочитаю. Наверное.

Приложение к порядку распределения. Двести страниц. Мелким шрифтом, ссылкой, в отдельном разделе.

Я знал этот жанр. Я знал его лучше Марка, лучше всех в кубрике, потому что я вырос на приложениях, которых никто не читает, и одно такое приложение, пункт двенадцать приложения «Н», три года назад решило, останусь я в Академии или вылечу. Тот пункт я нашел сам, на первом курсе, вычитал в уставе, в разделе, куда никто не заглядывал, и он спас меня от отчисления, потому что я знал правило, которого не знали те, кто хотел меня отчислить. С тех пор я приложения уважаю особой уважительностью: они меня один раз спасли. Приложения в Империи, это не второстепенная бумага. Приложения в Империи, это то место, куда прячут несущее, чтобы оно лежало на виду и его никто не читал. Устав, как техническая схема: несущее прячут не в заголовках, заголовки читают все, несущее прячут в примечании к приложению, куда не доходит ни один взгляд, кроме взгляда того, кому это примечание однажды сломает или спасет жизнь.

Двести страниц. Три дня до экзаменов.

Я посмотрел на свой чистый лист над койкой, потом на планшет в руках Марка, и в голове у меня столкнулись две задачи с датами и одна без. Экзамены с датами. Первая строка с датой. И приложение, у которого даты не было, но было двести страниц и очень нехороший запах несущего, спрятанного мелким шрифтом.

Прочитать, сказал я себе. Надо прочитать. И тут же вторая, целинская половина головы возразила: когда? Три дня, шесть экзаменов на носу, а приложение двести страниц, и читать его надо не по диагонали, а по-настоящему, потому что если там несущее, то оно в одной строке из двухсот страниц, и эту строку по диагонали не поймаешь.

Я решил прочитать. После третьего экзамена, в резервный вечер. Двести страниц за вечер, это много, но я читаю быстро, а несущее, если оно есть, я чую.

Так я думал за три дня до экзаменов, стоя перед чистым листом. И, как всякий человек, у которого сошлись задачи с датами и без, я выбрал начать с тех, у которых даты. Это был разумный выбор. Это был правильный выбор. Это был тот самый выбор, который я делал уже дважды за год, и я где-то в глубине знал, чем такие выборы кончаются, но глубина, она на то и глубина, что до нее не всегда доходят руки.

Мири в тот вечер я про приложение сказал. Коротко, фактом: Марк нашел приложение к порядку распределения, двести страниц, никто не читает, читать буду в резервный вечер после третьего экзамена. Мири выслушала и ответила ровно, без нажима: «Приложение к порядку распределения. Двести страниц. Учтено. Резервный вечер, это разумный срок». И все. Ни «прочитай сейчас», ни «это важно», ни оценки вероятности, что там окажется несущее. Просто «учтено» и «разумный срок».

Я отметил сухость ответа, потому что отмечаю все, а по этому конкретно поводу ждал чего-то большего: обычно на слово «приложение» Мири реагировала интересом, приложения, это ее стихия, тексты, регламенты, мелкий шрифт. А тут ноль интереса, «учтено» и «разумный срок», как будто предмет ей уже знаком и скучен. Я это отметил и положил на полку, к прочим ее ровным фразам без объяснений, которых за год накопилось много. Разберусь потом, решил я. Сейчас экзамены.

И ушел к полуночи в библиотеку со своим сопроматом, довольный, что все разложено по срокам: экзамены через три дня, приложение в резервный вечер, обещание матери в исходящих, кубрик подтянут. Порядок. Я люблю порядок. Порядок, это единственная защита от того, что у мира на тебя больше планов, чем у тебя на мир.

Полка с приложением встала рядом с полкой «поручители». Две полки, один груз. И до экзаменов оставалось три дня.

Глава 15

Канун

За три дня до первого экзамена на доске вывесили лист предэкзаменационного среза, и на этом листе, вверху, впритык, шли две фамилии.

Форк. Крас.

Предэкзаменационный срез, для непосвященных, это не оценка, а прогноз: сводный коэффициент, посчитанный по всему, что уже сдано, без учета предстоящих экзаменов. Штука приблизительная, но азартная, потому что показывает расстановку перед финишем. И расстановка была такая: мы с Красом голова в голову, а за нами, третьим, с ощутимым отрывом, шел парень с первого потока по фамилии Венк, тихий отличник, которого никто всерьез в гонку не ставил, потому что тихие отличники берут ровным ходом, а на финише решает рывок, а рывка в Венке не видели. Дальше шел плотный пелотон из десятка крепких кадетов, и уже за ними все остальные.

Разрыв между мной и Красом составлял сотые доли балла, и знак этого разрыва к четвертому курсу менялся так часто, что кампус давно перестал болеть за кого-то одного и стал болеть за интригу. Ставки на выпускной лист, это отдельная кампусная институция, полулегальная, гоняемая начальством для порядка и процветающая назло. И держал тотализатор, к моему удовольствию, Дэйв.

Дэйв держал его честно, с журналом, куда записывал ставки печатными буквами, и с той крестьянской неподкупностью, которая делала его идеальным букмекером: Дэйв не понимал, как можно жульничать с записанным, для него запись была свята, как ведомость. Ставили на все: кто будет первым в листе, с каким отрывом, кто как сдаст живучесть. Я подошел к Дэйву посмотреть котировки на себя, из чистого любопытства, и обнаружил, что иду шестьдесят на сорок против Краса.

— Почему сорок? — Это меня, признаться, слегка задело. — Я первым в срезе.

— Ты предсказуемый, понимаешь? — Дэйв сверился с журналом. — На тебя все ставят, ну и коэффициент низкий. А Крас нервный, на него ставят меньше, вот и выше. Ты не обижайся, Форк. Кто лучше, тут никто не считает. Тут кто на кого ставит, и все.

Логика была безупречная, и я оценил, как далеко ушел Дэйв от парня, который на первом курсе не мог сосчитать сдачу. Ферма, кубрик и три года дали ему то, чего не дала бы никакая кафедра: практический ум, работающий на реальных людях. Букмекерство свое Дэйв, кстати, вел не ради денег: выигрыш он по окончании тотализатора обещал пустить на прощальный стол кубрику, о чем объявил заранее и записал в журнал отдельной строкой, чтоб никто не сомневался. Честнее букмекера галактика не видела. Проигравшие несли ему ставки почти с удовольствием, зная, что все вернется к ним же за общим столом, только в виде угощения. Экономика Дэйва работала на том, на чем держится любая хорошая экономика: на доверии, обеспеченном блинами.