Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 39

Про Мири в эту ночь надо сказать особо, и сказать осторожно, потому что тут тонкое место.

Мири приложение читала. Она читает все, что попадает в мой доступ, а приложение попало, я его открыл со своего профиля. Она прочла его целиком, все двести с лишним страниц, за то время, что я одолел тридцать и заснул. Прочла и не сказала мне ничего.

Я ее не спросил, вот в чем дело. Я не сказал: «Мири, прочти приложение, скажи, есть ли там несущее для меня». Я сказал: «читать буду в резервный вечер», и уснул. А она не выдает того, о чем не спрошена, если только это не касается прямой угрозы жизни или ее собственных действий, которые она обязалась докладывать.

В ту ночь она занудствовала про сон и калории, как занудствовала всегда. «Ты спишь четыре часа четвертый день. Когнитивная функция деградирует. Рекомендую шесть». «Ты пропустил ужин. Мозг работает на глюкозе, а не на злости, вопреки твоим убеждениям». Обычный набор, ее вечерняя забота в форме претензий. Ничего про приложение. Значит, все как всегда, решил я, засыпая. Раз она бухтит про сон, значит, ничего чрезвычайного не случилось, ее система тревоги молчит.

Я принял ее молчание про приложение за знак, что в приложении нет ничего срочного. Логика простая: если бы там было что-то, касающееся моей безопасности, она бы сказала, сделка про «докладывай до» работает. Она не сказала. Значит, срочного нет. Я на этой логике и уснул, довольный, что начал приложение, и решив дочитать его в резервный вечер, на свежую голову, когда три первых барабана будут позади.

Резервный вечер стоял в расписании после третьего экзамена. До него было еще восемь дней и три экзамена. Я закрыл глаза, и приложение осталось лежать на тридцатой странице, а что там дальше, за барьером ржавчины, хроника в ту ночь не знала, и знать ей было неоткуда.

Оставшиеся два дня прошли в зубрежке и не оставили хронике ничего, кроме конспектов. А потом утром был первый экзамен.

Я проснулся за четыре секунды до сигнала, по обыкновению, и первое, что увидел, открыв глаза, был чистый лист над койкой в рамке, склеенной Дэйвом. Место под первую строку. Я посмотрел на него, как смотрят на цель перед стартом. Четыре года этот лист, сначала плакатом, потом чистой бумагой, висел над моей койкой и напоминал, зачем я тут. Сегодня начиналось то, ради чего он висел: шесть экзаменов, шесть возможностей заполнить его строкой сверху. Я кивнул листу, как кивают напарнику перед сменой, и пошел умываться.

В умывальнике, у зеркала, я вставил наушник и услышал Мири, бодрую не по-утреннему:

— Экзамены сданы на девяносто четыре процента.

— Еще не начинались. — Я намылил лицо.

— Девяносто четыре процента, это по знаниям. Знания у тебя в наличии, я проверяла три ночи подряд, начиная с той, когда ты уснул на приложении. Оставшиеся шесть процентов зависят от переменных, не связанных со знаниями. Из них четыре процента, это сон, которого ты недобрал. И два процента, это завтрак, который ты сейчас, я предвижу, собираешься пропустить ради того, чтобы прийти к аудитории первым и понервничать лишних двадцать минут.

— Не собираюсь, — соврал я.

— Собираешься. Статистика четырех лет на моей стороне. Съешь завтрак, курсант. Первая строка не достается на голодный желудок. Это не примета. Это физиология. Статистику прилагаю.

Я усмехнулся в зеркало, домыл лицо и пошел завтракать, потому что она была права, как обычно, и потому что спорить с напарницей, которая три ночи проверяла твои знания, пока ты спал, это черная неблагодарность.

В столовой в то утро собрался весь курс, и столовая перед первым экзаменом, это зрелище поучительное. Одни ели через силу, механически, глядя в конспект, лежащий рядом с тарелкой. Другие не ели вовсе и сидели над пустым чаем, зеленые лицом. Третьи, вроде Дэйва, ели с аппетитом обреченного на подвиг: Дэйв считал, что на голодный желудок не то что экзамен, забор не покрасишь, и уминал двойную порцию с невозмутимостью человека, у которого совесть чиста, потому что живучесть он со мной прошел, а больше в первый день ничего страшного. Марк ел по расписанию, ровно отмеренную порцию, и повторял варп-формулы одними губами, беззвучно, как молитву. Мери за столом не было: экзамены она сдавала по своему графику, в другие дни, и в то утро ее барабан не бил. А я ел спокойно, потому что знал за собой: я готов настолько, насколько мог подготовиться, а нервничать над готовым, это как трясти собранный двигатель, проверяя, не отвалится ли, только хуже сделаешь.

Крас сидел через два стола, один, с прямой спиной, и ел ровно, глядя перед собой. Мы встретились взглядами один раз, коротко. Он чуть кивнул. Я кивнул в ответ. Взаимное гражданство, заключенное ночью, действовало и утром: два первых номера курса, поевшие перед боем, отсалютовали друг другу кивком и разошлись каждый к своему барабану. Больше между нами в то утро ничего не было сказано, и больше ничего не требовалось.

Приложение осталось на тридцатой странице. Экзамены начинались. Я шел на первый барабан сытый, выспавшийся на свои четыре часа, с чистым листом над койкой и с двумя полками неразобранного за спиной: «поручители» и приложение. Обе полки молчали. Полки умеют молчать, пока не придет их час.

Их час придет. Но сначала будет шесть барабанов, и в них надо отстучать чисто.

Знаете, что я думал, идя в то утро на первый экзамен, сытый и выспавшийся? Я думал, что все под контролем. Экзамены готовы на девяносто четыре процента плюс завтрак. Приложение начато, дочитаю в резервный. Обещание матери дано и лежит в исходящих. Кубрик подтянут, Дэйв готов к живучести, Крас переведен из врагов в земляки. Мечта имеет адрес, рекомендация лежит в деле, первая строка в досягаемости. Все разложено по полкам, по срокам, по датам. Я, целинский мальчишка, который четыре года назад приехал сюда с ящиком инструмента и четырьмя талонами в кармане, стоял на пороге своего лучшего месяца, и все сходилось.

Все сходится ровно до того момента, пока не доберешься до строки без даты. А до нее было еще шесть барабанов и одна недочитанная страница. Первый барабан бил через час. Я допил чай, встал и пошел на него, сытый, выспавшийся и уверенный, что худшее в моей жизни давно позади. С этой уверенностью, самой опасной из всех, я и вошел в аудиторию первого экзамена.

Глава 16

Экзамены

Шесть экзаменов за одиннадцать дней, это марафон, который бежится не ногами и не головой даже. Тем запасом, который накоплен за четыре года и который на марафоне только расходуется, добрать негде. Я расскажу про эти одиннадцать дней по барабанам, коротко, потому что подробный отчет о шести экзаменах усыпит читателя вернее, чем меня усыпило приложение, а этого я не хочу.

Про сам режим этих одиннадцати дней скажу, чтоб было понятно, что за марафон. Экзамены шли через день: сдал, сутки на подготовку к следующему, сдал. Промежуточный день в середине сессии числился резервным. Расписание жестокое, потому что сутки, это мало для подготовки и много для нервов: успеваешь прогнать материал и еще остается время испугаться. Кубрик в эти дни жил в режиме подводной лодки: приглушенный свет по ночам над койками, шелест конспектов, чей-то беззвучный бубнеж формул, короткие вылазки в столовую и обратно. Мы почти не разговаривали, каждый греб свое, но было в этой общей гребле что-то теплое, товарищеское: четыре человека в одной коробке, идущие через один и тот же шторм, каждый на своем весле. Вот эти одиннадцать дней, а не церемонии и не белые палубы, и были, я это чувствовал уже тогда, настоящей Академией: рабочие, потные, бессонные, без парада. Настоящее всегда так выглядит, я заметил, оно неказистое и потное, а красивое, это уже отчет о настоящем, составленный для тех, кого при нем не было.

Барабан первый: варп-навигация.

Задачу дали «с миделя», то есть с середины ситуации, как дает Рэнна Тал, и я узнал руку: составители экзамена явно консультировались с кафедрой тактики, потому что нормальная навигационная задача начинается с «дано», а эта начиналась с «корабль в точке с координатами такими-то, экипаж докладывает о рассогласовании счисления, ваши действия». Я решал ее почерком, которому научился у Рэнны за этот год: сначала выясняешь, что уже сломано, потом считаешь, куда лететь. Сначала железо, потом маневр. Рассогласование счисления, значит, врет либо гироплатформа, либо ввод, и прежде чем прокладывать курс, надо понять, какому прибору верить. Я построил решение от этого вопроса, а не от прокладки, и комиссия, пожилые навигаторы, слушавшие вполуха первые минуты, к концу слушали в оба, потому что кадет решал их задачу не как кадет, а как человек, который уже терял счисление в реальном полете и знает, что бумажная прокладка на вранье приборов, это дорога в туман. «Отлично». Первый барабан отбит.