Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 35

Полки подождут. Полки умеют ждать, они для того и полки. А ящер, который стареет на ноль и носит флягу по лазаретам, пусть ходит по кампусу и роняет свои реплики: у меня к нему претензий нет, у меня к нему только зазор, а зазор, это не претензия, это просто место, где однажды что-нибудь встанет. Когда встанет, тогда и разберусь. Пока не встало, работаю. Первый барабан через двадцать дней, и в него надо отстучать чисто.

Глава 14

Приедешь — покажешься

За двадцать дней до экзаменов я принял решение, которое со стороны выглядело странно, а по сути было единственно разумным: готовить не себя, а кубрик.

Логика тут целинская, ремонтная. К экзаменам себя готовить поздно. Все, что я знаю к четвертому курсу, я знаю, а чего не знаю, за двадцать дней в голову не влезет так, чтоб держалось под нагрузкой комиссии. Знание, набитое в последнюю ночь, это как деталь, поставленная без протяжки: до первой тряски. А тряска на экзамене гарантирована. Поэтому свою подготовку я свел к поддерживающей: прогонял слабые места, держал руку на пульсе шести дисциплин, не давал ничему провиснуть. А освободившиеся силы вложил туда, где они давали больше отдачи: в тех, кто рядом.

Свои слабые места я знал наперечет, их было немного. Сопромат, где я силен в интуиции и слабоват в формальном аппарате: чую, где сломается, но не всегда докажу цифрой. Комиссии же нужна цифра. Устав, где я, наоборот, силен до неприличия, и это тоже слабое место, потому что от избытка знания начинаешь умничать, а умничать на сдаче устава, это верный способ нарваться на дополнительный вопрос с подвохом. Мири составила мне карту рисков по шести дисциплинам, честную: где я вывезу на чутье, где нужна зубрежка, где опасен собственный гонор. Гонор она пометила отдельно, красным по смыслу: «Твой главный экзаменационный риск, курсант, не незнание. Твой главный риск, это соблазн показать, что знаешь больше спрашивающего. На каждом экзамене будет момент, когда ты сможешь блеснуть сверх билета. Не блести. Блеск, это четвертая кривая для комиссии». Я запомнил. Скучать в сторону комиссий тоже, оказывается, входило в программу.

Расчет тут был не только альтруистический, признаюсь честно, чтоб не выходить святым: я не святой. Готовить других, это лучший способ проверить себя. Объясняя Дэйву живучесть, я проговаривал ее вслух, а вслух проговоренное держится крепче прочитанного: педагогика, это разновидность повторения, только полезнее, потому что заставляет искать простые слова для сложных вещей, а кто нашел простое слово, тот понял до дна. Так что, вкладываясь в кубрик, я заодно вкладывался и в себя, только окольным путем, через чужие головы. Целина научила: если хочешь запомнить операцию намертво, научи ей младшего. Он запомнит, и ты запомнишь вдвое.

Дэйва я взял на живучесть.

Живучесть, борьба за живучесть корабля, была единственной дисциплиной, которой Дэйв боялся до бледности, и боялся справедливо. Практическую часть он тянул на своих ручищах играючи: задраить, подпереть, откачать, для Дэйва это была родная физическая работа, ферма научила. А вот теория живучести, схемы, нормативы, последовательности, категории непотопляемости, теория у Дэйва в голове не держалась. Он ее понимал в момент объяснения, кивал, повторял, а через час она вытекала, как вода из отсека с невыявленной пробоиной, и Дэйв оставался с пустыми, честными глазами человека, который знал и забыл.

Я взялся за него методом, который выработал на нем же за три года: не заучивать, а привязывать к рукам. Каждую схему я переводил Дэйву на язык фермы. Категория непотопляемости, это сколько отсеков можно затопить, чтоб коробка все еще держалась на плаву, вот как амбар держит крышу, если выбить не больше стольких-то стоек. Последовательность борьбы с водой, это как последовательность спасения урожая при протечке крыши: сначала перекрыть течь, потом откачать, потом сушить, а не наоборот, потому что откачивать при открытой течи, это черпать решетом. Дэйв слушал, переводил обратно на свое, и оно вдруг держалось, потому что легло на то, что уже росло в нем корнями. К концу первой недели он сдавал мне устный зачет по живучести с ошибками, но с пониманием, а понимание, в отличие от зубрежки, тряски не боится: оно гнется, но не ломается.

— Слушай. — Дэйв на одном из таких зачетов разобрался наконец с категориями и отодвинул схему. — А чего ты со мной возишься? Тебе самому готовиться надо.

— Мне готовиться поздно. Либо выросло, либо нет. А ты еще растешь. В тебя вкладывать выгоднее.

— Ты прям как Дед говоришь. — Выше похвалы в его системе координат не существовало.

В воскресенье после первой недели наших занятий на этаже крутили кино, и половина зрителей пришла с конспектами: читали при свете экрана и поднимали головы, только когда стреляли. Чип попался из новых, без начала: грузовое судно с пробоиной и экипаж, который красиво бегает по отсекам. Дэйв смотрел молча минут двадцать, а когда капитан велел откачивать затопленный отсек, не закрыв переборку, не выдержал и сказал на весь холл: «Да куда ж ты черпаешь, крыша-то течет!» Холл обернулся. Дэйв покраснел до ушей, но от своего не отступил и объяснил задним рядам по пунктам, как спасают урожай, когда течет крыша, а задние ряды слушали его внимательнее, чем фильм. Дежурный с табурета в первом ряду сказал, не оборачиваясь: «Зачтено», и кино пошло дальше. Этот зачет я записал в свою ведомость как лучший за все двадцать дней.

С Марком у нас был другой обмен, старый, отлаженный за четыре года и дозревший к выпуску до полного равенства. Марк держал варп-математику, ту область, где надо считать длинные красивые цепочки, и держал ее блестяще, а я держал практику, чутье, умение сказать, где в красивой цепочке вранье. На первом курсе этот обмен был неравным: Марк давал мне много, я ему мало, он подтягивал меня по расчетам, а я ему подсказывал разве что, какие приборы врут. К четвертому курсу чаша выровнялась. Теперь Марк приносил мне свои варп-выкладки на проверку не из вежливости: я находил в них то, чего не находила его модель: физическую невозможность, спрятанную за математической красотой. «Здесь у тебя перегрузка на экипаж девять же», говорил я, тыча в изящную строку. «Математически безупречно, практически покойники». Марк вздыхал, переделывал, и мы оба знали, что его изящество и мое чутье вместе дают то, чего не дает ни одно по отдельности. Хороший обмен. Из тех, что перерастают в дружбу и держатся потом всю жизнь, если жизнь позволяет.

Мери готовить было не надо. Мери вообще, кажется, к экзаменам относилась как к формальности, которую надо просто отбыть, потому что настоящая ее подготовка шла в другом месте, по корпоративной линии, и была важнее всех наших барабанов. Но однажды вечером в библиотеке она села рядом со мной, не спросив, и дала мне урок, которого я не просил и брать не хотел.

Библиотека кампуса вечером, это лучшее место для работы: тихо, светло, и каждый занят своим. Я сидел над сопроматом, Мери напротив со своим планшетом, и мы час работали молча, каждый в своем. А потом она, не поднимая глаз от планшета, вполголоса, чтоб не нарушать тишину зала:

— У нас в «Орионе», на этаже стажеров, висел лист вашего курса. Всего курса, кроме двоих. Знаешь, что на нем было?

— Оценки?

— Не оценки. — Она перелистнула что-то в планшете, все так же не глядя на меня. — Фамилии и пометки. Против каждой фамилии пометка, кодом. Оценок ни одной. Балл вторым. Пометка первой. — Пауза. — Хочешь, скажу твою?

Я хотел. И не хотел, одновременно, двумя равными половинами, как хотел и не хотел узнать вторую половину комплимента Брасса. Хотеть я хотел, потому что это была информация, а я информацию люблю. Не хотеть, потому что информация эта была из того ряда, который работу не улучшает, только портит сон, а сон мне перед экзаменами был нужнее любых пометок.

Мери подождала мой ответ ровно столько, чтоб увидеть борьбу на моем лице, и решила за меня:

— Вот и правильно. — Все так же в планшет. — До выпуска живи. Узнаешь пометку, на экзамене будешь думать про пометку. Сопромат этого не любит. После выпуска приходи. Если захочешь.