Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 34

А главным аттракционом очереди был Дэйв.

Дэйв пришел на плановый в тот же день, и Дэйв застрял на тонометре, потому что стандартная манжета не сошлась на его бицепсе. Не застегнулась физически. Тум подергал, подтянул, попробовал зайти с другой стороны, потом с сомнением посмотрел на Дэйва, как смотрят на деталь, не влезающую в штатный проем, и пошел за манжетой большего размера, «для крупных». Пока он ходил, Дэйв сидел с полуобернутой манжетой на своей ручище и цвел, как надраенная бляха, потому что в мире Дэйва не влезть в стандартную манжету, это было предметом законной гордости, свидетельством трудового происхождения и хорошего питания разом. «Мамка кормила», объяснял он очереди, сияя. «И ферма. На ферме, знаешь, хилых нет, на ферме или растешь, или тебя комбайн переезжает». Очередь ржала, я ржал вместе с очередью, и мистика с ящером отступила на положенное ей место, на полку, потому что живой смех, это лучшее средство против холода по хребту, проверено.

Про третье видеопослание, пришедшее на этой неделе, скажу коротко, потому что оно было короткое и странно тихое.

Мать сидела, как всегда, в диспетчерской, за спиной табло. Но что-то в кадре было не так, и я не сразу понял, что. Потом понял: платок. На матери был новый платок. Не рабочий, серый, в котором она сидит смену, а другой, поновее, с каким-то узором по краю, которого я раньше не видел. Мелочь. Я даже удивился, что заметил: я не из тех сыновей, что разбираются в материнских платках. Но заметил, и отметил, что заметил, и не смог объяснить, почему зацепился взгляд.

Послание было обычное: тарифы, лифт, у Сима внучка сказала второе слово, тоже про запрет, династия. Про сныть, которую я спрашивал, мать доложила, что банка стоит на полке, ждет, не трогаем. И под конец, там, где два прошлых раза стояло «приедешь, покажешься», в этот раз не стояло ничего. Она закончила просто: «Работай, сынок», и все.

И вот это отсутствие «покажешься» я услышал громче, чем услышал бы само «покажешься». Два раза она это говорила, я привык, я ждал, я держал наготове свое «после выпуска». А на третий раз она не сказала, и пустое место, где должны были стоять эти слова, зазвенело так, что я перемотал послание и проверил, не оборвалась ли запись. Не оборвалась. Просто она не сказала. Может, забыла в спешке смены. Может, решила не давить, сказала два раза, хватит. А может, что-то еще, чего я через недели и парсеки не разглядел, как не разглядел бы трещину в шве через слой краски. У матери, я знал это с детства, самое важное всегда лежало не в словах, а в паузах между ними, в том, что она не сказала. Диспетчерская школа: диспетчер сообщает фактами, а тревогу держит при себе, чтоб не сеять панику по линии. Она всю жизнь так работала, и со мной так же: то, что тревожит, не проговаривала, глотала, а я учился читать ее глотки, как читаю недосказанное в ведомостях. И в этом несказанном «покажешься» мне послышалось не облегчение, а что-то другое, чему я тогда не подобрал имени и подбирать не стал, потому что до Целины было полгалактики, а до экзаменов двадцать дней, и разглядеть трещину все равно было нечем. Я отметил новый платок и несказанное «покажешься», положил рядом, на ту же полку, где у меня лежит все про мать, и ответил ей в тот вечер длинно и тепло, и про платок спросил, идет ли, и он ей шел, я не сомневался, мать в свои годы держалась так, что любой платок при ней смотрелся уместно.

В нычке я доложил Мири про ящера, потому что мы договорились докладывать все, а ящер шел по разряду «все».

Мири выслушала. Помолчала. И выдала анализ, который меня одновременно успокоил и нет:

— Вариантов происхождения его осведомленности четыре, все с ненулевой вероятностью, ни один не доминирует. Первый: утечка через персонал. Второй: доступ к внутренней сети кафедр. Третий: канал через Тал. Четвертый, который ты не рассматриваешь, потому что он тебе не нравится: он говорит наугад, а ты подгоняешь его слова под факты. «Растешь» и «лаборатории», это достаточно общие слова. Кадет выпускного курса растет и ходит в лаборатории по определению. Возможно, ты слышишь предсказание там, где было общее место.

— А «ямы кончились»? Это ведь он мне отвечает, Мири. Себе самому, на свою же фразу с первого курса, которую ты тогда записала.

Пауза.

— «Ямы кончились» под четвертый вариант не подходит. Общим местом это не назовешь: первая половина фразы лежит у меня дословно, с датой, рядом с сайленом. Значит, и лабораторию он назвал не наугад. Здесь я вынуждена согласиться: зазор реальный, и канал, которым к нему пришла твоя пересдача, я не вижу. Рекомендация: занести на отдельную полку и не пытаться закрыть силой. Некоторые зазоры закрываются только временем. Этот, оцениваю, из таких. — Пауза. — И, курсант. Не ходи его искать. Существо, которое стареет на ноль и знает про твою лабораторию то, чего не вывешивают на доску, это не задача для решения. Это условие среды. С условиями среды не воюют. Их учитывают.

Я не стал спорить. Я и не собирался его искать: во-первых, некогда, экзамены на носу, во-вторых, я и правда за три года выучил, что этого ящера не находят, он находит сам, когда захочет, и роняет свою реплику, и уходит до того, как ты успеваешь спросить. Я знал только, что есть люди и не-люди, которые появляются в твоей жизни точно тогда, когда вот-вот станут нужны, сеют что-то невнятное и исчезают до благодарностей, и что спорить с этим так же бесполезно, как спорить с солнечной вспышкой. Учитывают. Не воюют.

Полка ящера, имени которого я не знал, приняла второй предмет и встала в ряд с прочими моими полками неразгаданного. Полок у меня к тому вечеру было уже прилично: полка Рэнны Тал с ее «пока», полка Тессера с векселем, полка Краса, полка матери, теперь вот полка ящера. Целый стеллаж загадок, и все они, я чувствовал это спинным мозгом, тянулись куда-то вперед, за горизонт выпуска, в ту область, которую я пока не видел и не мог видеть, потому что человеку, который живет вперед по одному дню, не дано заглядывать за собственный горизонт.

А на переднем плане, заслоняя стеллаж, стояли экзамены.

Окончательное расписание финальных экзаменов вывесили на доске в пятницу, и к доске сбежался весь курс, потому что расписание экзаменов, это документ, который читают внимательнее любовного письма. Шесть дисциплин. Первый через двадцать дней. Варп-навигация, живучесть, тактика, сопромат, механика, устав. Порядок мне достался удобный: тяжелое в начале, пока свежая голова, устав в конце, а устав я знаю так, что могу сдавать его во сне, я его выучил еще на первом курсе, когда искал в нем несущее и заодно вызубрил всю обшивку. Между третьим и четвертым экзаменом стоял резервный день, единственная поблажка расписания, и вся курилка уже спорила, на что его тратить: на сон или на пересдачу хвоста, если случится. Хвоста я не планировал. Шесть барабанов, в которые предстояло отстучать все, что я накопил за четыре года, и отстучать чисто, потому что чистые экзамены, сказала Мири, переводят первую строку из «достижима» в «достигнута».

Кубрик в эти дни перешел на предэкзаменационный режим, каждый по-своему. Марк развесил над койкой график подготовки, расписанный по часам с точностью артиллерийской таблицы, и лег спать раньше всех: сон он считал таким же ресурсом, как время, и планировал его наравне. Дэйв готовился к живучести, единственной дисциплине, которой боялся, потому что в живучести много теории, а теорию Дэйв держал в голове, как вода держится в решете: активно, но недолго. Мери не готовилась вовсе и в кубрике почти не появлялась, у нее шло свое, корпоративное, и на наши экзаменационные страдания она смотрела со стороны, как смотрят на чужой обряд, вежливо и отстраненно. А я готовился так, как готовлюсь всегда: раскладывал шесть дисциплин по полкам, оценивал, что уже стоит крепко, а что надо подпереть, и подпирал прицельно, не тратя сил на то, что и так держит. Готовиться, это тоже ремонт, а в ремонте главное не чинить исправное.

Двадцать дней. С этим я умею. У этого есть дата.