Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 33

Там, на соседней кушетке, сидел техник из хозяйственной службы, которого отчитывали за самолечение. Отчитывал не Тум и не дежурный врач. Отчитывал старик.

Старик был не наш. Не кадет, не преподаватель, не медперсонал. Ящер. Из тех долгоживущих ящеров, которых в галактике немного и которые все на одно лицо для того, кто их видит впервые, а я видел не впервые. Пестрый латаный халат поверх какой-то нездешней одежды, на поясе мятая фляга, из которой, я знал по старой памяти, он потягивает что-то, для людей смертельное. Длинные пальцы с темными когтями. И манера: он отчитывал техника за самолечение так, как отчитывают за неправильную затяжку болта, по существу, без злости, но с абсолютной уверенностью в своем праве, и техник, взрослый мужик, слушал его, опустив голову, как слушают старшего мастера.

А потом старик коротко, отрывисто гавкнул на Тума, который сунулся было со своим уставным «посторонним в процедурной не положено», и Тум, сверхсрочник, знающий кампусный устав наизусть, послушался быстрее, чем послушался бы полковника. Отошел и не возразил. Из чего я сделал вывод, который уже делал три года назад: этого ящера тут пускают куда угодно, и почему пускают, никто не спрашивает.

Я его узнал. Конечно, я его узнал. «Ручной ящер тактички», как звали его старшекурсники, гость Рэнны Тал, доктор без кафедры и без должности, возникающий в кампусе то тут, то там без всякой системы. Про него в курилке ходила своя байка, помельче калибром, чем про Древних, но упорнее: будто он не доктор вовсе, а какой-то давний должник или кредитор половины старой профессуры, из тех времен, когда нынешние преподаватели были молодыми, а кампус конкордатским. Байка объясняла, почему его пускают всюду без пропуска: старые долги, мол, пропусков не требуют. Я в байку не верил, байкам не верит никто, на то они и байки, но отмечал, что она хотя бы пыталась объяснить необъяснимое, а это больше, чем делали остальные, которые просто пожимали плечами: ходит ящер и ходит, мало ли. С поступления я видел его дважды: один раз в этом самом лазарете на первом курсе, где он точно так же хозяйничал над техником через две койки от меня, второй раз внизу, на причальной галерее дока, летом перед вторым курсом, оба раза мельком. В первый раз он, проходя, обронил реплику, которую я потом неделю разбирал. Во второй прошел молча, и я, помню, решил, что пронесло. За три года он постарел ровно на ноль. Люди за три года меняются, стареют, полнеют, седеют. Этот был точно такой же, как в мой первый курс, до последней складки на халате, и это постоянство пугало больше, чем испугала бы любая перемена: так не стареет никто из тех, у кого я мерил возраст.

Я сидел с манжетой тонометра на руке и старался не смотреть в его сторону, потому что смотреть на такое в упор невежливо и, подозреваю, неосмотрительно. Он закончил с техником, выдал ему на прощание какую-то присказку, от которой техник закивал, и двинулся к выходу, и путь его пролегал мимо моей кушетки.

Он не остановился. Не повернул головы. Не сбавил шага. Проходя, он на секунду оказался так близко, что я почувствовал запах, идущий от него: сухой, травяной, с горьковатой ноткой из фляги, запах, не похожий ни на что в кампусе, запах другого мира и других лет. И на ходу, не глядя, он обронил, негромко, только мне:

— Мальчик из ямы. Ямы кончились, начались лаборатории. Растешь.

И вышел, не дожидаясь, пока я соображу, что мне на это ответить, а соображал я долго, потому что отвечать было нечего и некому: дверь за ним уже закрылась.

Я сидел с манжетой тонометра на руке, и Тум как раз в эту секунду накачал грушу, и прибор показал ему такой скачок давления, что он нахмурился и переспросил, все ли у меня в порядке. Все, сказал я. Просто задумался. Тум записал цифру с сомнением и попросил посидеть, успокоиться, перемерить.

Я сидел и успокаивался, а внутри у меня работал холод, тот целинский, спинномозговой, который включается, когда сходятся вещи, которые сходиться не должны.

Первое: «мальчик из ямы». Кличку он знал из первых рук, и загадки тут не было: он сидел в углу лавки Сцаха, в кресле из корабельного ложемента, когда Сцах выдавал мне этимологию питбоя бесплатным довеском к торгу. Холод шел от другого. На первом курсе, в этом лазарете, он бросил мне на ходу: «Ямы, я смотрю, тебя не отпускают». Сегодня так же на ходу ответил: «Ямы кончились». Без малого три года, две встречи мельком, ни слова в промежутке, и он подхватил собственную фразу с того места, где ее оставил, как бригадир на пересменке подхватывает разговор, прерванный гудком, и сам же на нее ответил. Выходило, что все эти годы он помнил, что мне сказал. И, что хуже, приглядывал, сбудется ли.

Второе, и вот от этого холод шел сильнее: «ямы кончились, начались лаборатории». Про лабораторию. Пересдача электротехники, тот пожар на стенде в лаборатории, случилась четыре дня назад. Приказ по кафедре о моей оценке прошел по внутренней линии, на общую доску его не вывешивают, оценки пересдач, это не публичная информация. Откуда старый ящер, забредший в лазарет отчитывать техника за самолечение, знает, что мальчик из ямы четыре дня назад тушил пожар в лаборатории?

Я перебрал варианты, сидя с манжетой. Тум? Тум не знает про пересдачу, и Туму незачем. Кафедра? Кафедра с бродячими ящерами не откровенничает. Рэнна Тал? Она могла знать про пересдачу, оценки выпускников доступны преподавателям, и ящер к ней ходит. Но чтобы Рэнна Тал, женщина, которая за все это время не сказала мне ни одного слова мимо дела, обсуждала мою пересдачу с гостем за чаем, это не сходилось ни с чем, что я про нее знал.

Ни один вариант не закрывался. Все оставляли зазор. А я не люблю зазоров, я их за собой обычно устраняю, но этот устранить было нечем, и я сделал единственное, что делаю с неустранимыми зазорами: положил на полку. На отдельную. У меня, я подсчитал в тот момент, для этого ящера уже отдельная полка, и на ней теперь лежало два предмета: реплика первого курса, которую я так и не расшифровал до конца, и вот эта, которая на нее отвечала. Два предмета на полке одного существа, которое стареет на ноль и знает про меня то, чего знать не может. Многовато для совпадения. А на «не совпадение» у меня не было ни данных, ни версии, ни даже приличной догадки.

Перемерили давление. Оно вернулось к норме: я умею возвращать его к норме, спасибо науке про скучное дыхание, которая на этой неделе поработала уже дважды, в кабинете 12-бис и вот теперь в лазарете. Полезная, оказывается, наука. Мери учила ей на обыске, три года назад, чтоб я не выдал себя мертвым спокойствием, а вышло, что научила меня успокаивать не только следствие, но и тонометр. Хорошие навыки универсальны: их затачивают под одну беду, а служат они всем. Тум записал вторую цифру, удовлетворился, отпустил меня к следующему кабинету. Медосмотр я прошел, летную категорию подтвердили, все системы годны, легкие «в пределах с учетом анамнеза, беречь». Берегу.

Про очередь на медосмотр надо рассказать, потому что она спасла мне тот день от полного погружения в мистику, вернув в мир, где все объясняется.

Очередь на летную категорию, это клуб кадетских страшилок. Пока ждешь кабинеты, наслушаешься такого, что медосмотр начинает казаться отбором в смертники. Особенно про сайленов. Кто-то авторитетно рассказывал, что у сайленов-медиков категорию дают по запаху: подходит сайлен, нюхает, и все, вердикт. Второй спросил, по запаху чего. Первый сказал, что вот именно этого он и боится спрашивать. Третий добавил, что сайлену запах вообще не нужен, сайлен смотрит на тебя и называет вероятность, что ты долетишь, и если вероятность ниже порога, категорию не дают. На этом месте я едва не рассмеялся вслух, потому что про сайлена, называющего вероятности, я в тот день был информирован лучше всей очереди, вместе взятой, но промолчал: скучать в его сторону, помните. Даже в разговорах про него скучать.

Была в очереди и производственная польза, помимо страшилок. Рядом сидел кадет с третьего потока, из тех, кого распределение волновало предметно, и от него я, слушая вполуха, узнал деталь, которая потом мне пригодилась, хотя тогда я значения ей не придал. Он рассказывал соседу, что у него старший брат выпустился два года назад, шел серединой листа, а сел на хорошее место, «лучше, чем по листу полагалось», и на вопрос как, ответил уклончиво: «за него было кому слово замолвить». Кадет рассказывал это с завистью и без задней мысли, как рассказывают про везение. А у меня в голове это «было кому слово замолвить» звякнуло и легло рядом с Мериным «кто за тебя распишется», и я, помню, отметил совпадение и тут же отмахнулся: до распределения было далеко, а до экзаменов близко, и голова выбирала близкое. Полка, впрочем, приняла и это, тихо, без скрипа. Она у меня все принимает, полка. Разбираемся потом.