Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 32

Пауза.

Она была длинной. Длиннее полутора секунд, длиннее любой ее рабочей паузы, длиннее пауз, которыми она обычно берет разбег перед точным ответом. Это была не пауза расчета. Я знаю ее паузы расчета, они деловые. Это была другая пауза, и я, слушая ее в темноте нычки, узнал в ней ту, что бывает у человека, когда он открывает ящик и видит, что содержимое давно не пересчитывал.

— Данные неполны.

И в этом ее «данные неполны», которое четыре года было формулой честности, формулой «я не знаю, но не совру», я впервые услышал второе дно. Раньше «данные неполны» означало «мир велик, я не все знаю про мир». Сегодня оно означало другое. Оно означало «я не все знаю про себя». Про свои следы. Про свои кривые, оставленные за годы, до меня и при мне, в сетях, о которых я не имею допуска, и которые лежат где-то, ждут своего коллекционера, и она не может их пересчитать, потому что часть из них она оставила раньше, чем стала вести журнал.

Я не стал переспрашивать. Некоторые ящики не пересчитывают вслух при свидетелях, даже если свидетель, это напарник.

Вместо этого я перевел разговор на дело, потому что дело успокаивает лучше слов. Мы составили протокол поведения на остаток года, короткий, из трех пунктов, и я его тут же занес в тетрадь, чтоб не забыть под нагрузкой экзаменов. Пункт первый: в его сторону скучать, никаких резких движений, никаких геройств на публику, летать и учиться ровно и предсказуемо. Пункт второй: четвертой кривой не создавать, то есть Мири переходит в режим минимального следа, никаких входов в чужие сети без прямой угрозы жизни, доступ к учебным данным строго через мой легальный профиль, дозированно. Пункт третий, мой личный: если вексель однажды предъявят, платить по нему буду я, а не она. Это я проговорил вслух и потребовал занести в журнал. Мири занесла, с пометкой: «Принято одностороннее обязательство курсанта. Оцениваю как неисполнимое: цену векселя назовет держатель, и она может оказаться не в валюте, которой располагаешь ты. Обязательство сохранено как декларация о намерениях». Я не спорил. Декларация о намерениях, это тоже документ, и иногда единственный, который у тебя есть.

Потом я сказал: «Понял. Скучаем в его сторону, четвертой не даем», погасил экранчик и лег.

И лежал, глядя в темноту, и думал не про Тессера. Тессер был понятен: угроза с известным адресом, вексель на полке, жди предъявления. Я думал про эту паузу. Про то, что у моей напарницы, оказывается, есть свои полки, свои неопределенности, свои «данные неполны», обращенные внутрь. Четыре года я думал, что знаю ее, как знаю свой ящик Гейра, до последнего винта. А сегодня выяснилось, что у ящика есть отделение, которого не пересчитывал даже он сам.

Мы были похожи больше, чем я думал. У обоих полки. У обоих на полках лежало то, чему мы пока не знали цены. И оба мы, каждый по-своему, скучали в сторону тех, кто хотел эту цену узнать.

Утром, на свежую голову, я перечитал наш ночной протокол из трех пунктов и добавил четвертый, для себя, карандашом на полях тетради. «Вексель Тессера, это не сегодняшняя беда. Сегодняшняя беда, это экзамены и лист. Держать в фокусе сегодняшнее. Полка не убежит». Дисциплина внимания, вот чему меня выучили три года и одна напарница: беда, отложенная в будущее, не должна съедать настоящее, иначе она побеждает заранее, не потратив ни выстрела. У Тессера был на меня вексель без срока. У меня были экзамены с точными датами. Я выбрал заниматься тем, у чего есть даты, а неопределенное оставил лежать там, где ему положено: на полке, до предъявления.

Экзамены, к слову, надвигались. До первого оставалось двадцать с небольшим дней, расписание висело на доске, и в нем, в отличие от строки «распределение», все было честно: шесть дисциплин, шесть дат, шесть комиссий. С датами я умею. Даты, это почти что железо: их видно, их можно посчитать, к ним можно подготовиться. Вот к чему нельзя подготовиться, так это к нишам без запаха и к строкам без даты, но их в моем ближайшем расписании, к счастью, больше не значилось. Пока.

Глава 13

Гость с флягой

Плановый медосмотр перед экзаменами свалился в расписание за двадцать дней до первого, и я пошел на него без всякого предчувствия, как ходят на процедуру, которую проходил столько раз, что она стерлась до автоматизма. Знал бы я, кого встречу в лазарете, шел бы внимательнее. Хотя нет, вру опять: к встречам с этим существом подготовиться нельзя, они не подчиняются расписаниям, а расписание, это единственное, к чему я умею готовиться.

Лазарет кампуса и я знакомы близко, ближе, чем мне бы хотелось. Есть кадеты, которые за четыре года заходят сюда дважды: на первичный осмотр и на выпускной. Я хожу сюда как на работу. Обморожение пальца на первом курсе, после выхода в скафандре: клапан шлюза продержал перчатку на холодной кромке дольше, чем разрешает физика. Ожоги на том же первом курсе, после «Наковальни». Дым в легких, дважды. Порез, растяжение, снова дым. Медбрат в приемном покое, немолодой сверхсрочник по фамилии Тум, знает меня по имени, и это, если вдуматься, самая грустная из моих кампусных репутаций: когда медбрат встречает тебя «а, Форк, опять ты, что на этот раз», это значит, что твое тело оставило в этом лазарете больше следов, чем душа в библиотеке.

— Форк. — Тум поднял глаза на дверь. — Плановый? Или опять что отгорело?

— Плановый. Допуск к экзаменам, летная категория.

— Надо же. — Он достал мою карту, толщиной с хороший том устава, и удивление было искреннее. — Своими ногами и по расписанию. Растешь. — Он полистал карту, покачал головой. — Знаешь, Форк, я тут двадцать лет. У меня карты потолще твоей только у двоих. Один был десантник, три войны. Второй истопник, который любил чинить котел под давлением. Ты в хорошей компании: оба дожили до пенсии. Значит, и ты доживешь, если руки перестанешь совать, куда сунул истопник.

— Не перестану. — Я показал ему ладони, обе, со всеми их отметками.

— Знаю, — вздохнул Тум. — Потому и карту завел с запасом.

Растешь. Второй человек за этот год говорил мне это слово. Первым был каптенармус, обмерявший плечи, но у него оно шло по ведомости, в сантиметрах. У Тума звучало не совсем про рост. Третий ждал меня через две койки, но об этом я еще не знал.

Медосмотр летной категории, это конвейер: рост, вес, давление, зрение, слух, реакция, легкие. Кабинеты идут анфиладой, кадет движется от одного к другому с обходным листом, в котором каждый кабинет ставит свою отметку, и лист этот, замечу, устроен как маленькая опись человека: рост столько, вес столько, годен, годен, годен, с оговоркой, годен. Я такие листы люблю за честность формата: тело не умеет врать в граммах и миллиметрах, и обходной лист, это единственный документ обо мне, в котором нет ни легенды, ни двойного дна, а есть только то, что показал прибор.

Легкие мне всегда смотрят внимательнее прочего, потому что в моей карте про легкие написано столько, что врачи листают ее с уважением, как читают послужной список ветерана. «Целинская пыль в анамнезе», значится там, и «дым, неоднократно», и совет, данный еще на первом курсе: беречь. Я берегу, как умею. Умею плохо: беречь легкие, работая руками в тех местах, где я работаю, это все равно что беречь перчатки, разбирая колючую проволоку. Дежурный пульмонолог, немолодая женщина, послушала меня, посмотрела в карту, потом на меня, потом снова в карту, и сказала фразу, которую я вписал в тетрадь, потому что она была из тех, что стоит носить с собой: «Легкие у вас, кадет, как у человека вдвое старше. Берегите. Их не выдают по второму разу, в отличие от дипломов». Про диплом она не знала ничего, она сказала это в общем, но легло оно у меня точно в цель, и я весь остаток дня ходил с этой формулой: легкие по второму разу не выдают. В отличие от многого, за что мы держимся крепче, чем за легкие.

Я сидел на кушетке в очереди на тонометр, с закатанным рукавом, когда через две койки от меня началось представление.