Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 23

— Справа. Вентиль справа. Перенесли в двадцать девятом.

Голос Мири. Ровный, без нажима, с той единственной интонацией, которую она держит для настоящих аварий, второй раз в моей жизни, первый был в дыму «Наковальни». Рука остановилась на полпути влево, развернулась и пошла вправо, и справа, под пальцами, был вентиль. Настоящий. Тот, которого нет ни в одной кадетской методичке. Я взялся за него и услышал в ухе продолжение, счет, спокойный, как метроном:

— Перекрывай плавно. Уставка ноль семь. Резко нельзя, гидроудар добьет магистраль. Три четверти оборота. Держи ноль семь.

Я держал ноль семь. Три четверти оборота, плавно, считая вместе с ней. Вентиль пошел туго, сорок шесть лет и разномастный крепеж давали о себе знать, но пошел. Поврежденная магистраль отсеклась. Аварийный контур, разгруженный, перестал задыхаться. Температура замерла, подрожала на месте и медленно, неохотно, пошла вниз.

— Ведущий, ведомый. Вторая магистраль изолирована. Иду на резервном охлаждении. Температура снижается.

— Принял, ведомый. — В этом «принял» было ровно столько, сколько я хотел бы однажды научиться вкладывать в одно слово. — Хорошо работаешь. Держи резервную схему до платформы, не гони. Я рядом.

До платформы оставалось сто тридцать километров, и мы прошли их вдвоем, борт к борту, на пониженном режиме, на резервном охлаждении, разговаривая по связи ровно столько, сколько нужно. Брасс вел, я держался. Дважды температура пыталась снова ползти вверх, оба раза я сбрасывал режим еще, оба раза Мири в ухо подтверждала, что запас есть. Работа на этом отрезке была тихая и злая одновременно: снаружи ничего не происходило, два борта неспешно шли к платформе, а внутри моей кабины непрерывно считалось, хватит ли резервного контура, и запас таял медленно, и каждый сброшенный процент режима покупал минуту, и минуты эти я тратил бережно, как последние кредиты. Брасс по связи не давил и не молчал: ровно на грани, где ведущий дает ведомому знать, что он не один, и не отвлекает его болтовней. «Ведомый, температура?» Я докладывал. «Принял, запас есть, работаем». И работали.

«Веха-9» выросла из точки в крест, из креста в конструкцию, приняла нас на дальнюю площадку по аварийной категории, с дежурными расчетами у полосы, которых, к счастью, не понадобилось. Диспетчер платформы, услышав «аварийная категория, отказ системы охлаждения, борт учебный», отработал по инструкции сухо и быстро: полоса, расчеты, эшелон освобожден. Заход я выполнял на машине, которую нельзя было гонять режимом, а значит, без права на второй круг: садиться с первого, точно, потому что уход на второй круг требует тяги, а тягу требовать было нельзя. Я сел с первого. Мертвый сектор мусоровоза, тот самый, который мы с Мири вычистили из моих рук девять дней назад, вдруг пригодился ровно наоборот: старый навык докручивать машину под слепую зону лег в основу маневра, которым я на заходе держал полосу в поле зрения, обходя ограничение по режиму. Вот про это я и говорил: не остался мертвый сектор на Целине. Вернулся в нужную минуту, переученный, с правильной стороны.

Я посадил старика сам. Мягко, мягче, чем в лучший свой день, потому что машину, которая довезла тебя раненой, сажают, как заносят раненого: бережно. Касание вышло такое, что я его почти не почувствовал, только услышал, как приняли основные стойки, и та, правая, с люфтом, доложила о касании на свой манер, чуть позже левой. Пробег, заруливание на указанное место, стоп. Тишина. Двигатель встал, и в наступившей тишине я услышал за спиной, из района второй магистрали, короткий металлический хруст.

Через четыре минуты после того, как я заглушил двигатель на стоянке платформы, вторая магистраль охлаждения У-11 встала колом окончательно: остаточным давлением дожевало треснувший участок, и то, что на перегоне текло, на стоянке лопнуло. Четыре минуты. Если бы это случилось в воздухе, на перегоне, до перекрытия, разговор был бы другой, и был бы он, возможно, не со мной.

Брасс сел следом, зарулил рядом, вышел из «Русалки» и подошел к моему борту. Я стоял у вскрытого лючка второй магистрали, того самого, с разномастным крепежом, и смотрел на лопнувший участок. Брасс встал рядом, посмотрел туда же. Потом посмотрел на свои часы. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы узнать время. Я стоял и не мешал ему смотреть на часы, потому что понимал, что он сейчас считает: сколько минут отделяло учебный перегон от строки в сводке. Он досчитал, убрал руку с часов и не сказал ничего. Молчание вышло длинным. Длиннее любого разбора.

Разбор, к слову, был потом, на платформе, короткий, официальный, но это уже другая глава. А тогда, у вскрытого лючка, Брасс молчал, я молчал, и лопнувшая магистраль остывала между нами, честно показывая всем желающим, что бывает с обязательствами подрядчика, помеченными «в работе».

Я смотрел на разорванный по шву участок, на истонченные перегревом кромки, и читал по ним историю, знакомую до последней буквы. Резолюцию этого почерка я знал наизусть, я вырос внутри нее: «до конца квартала само не сломается». Экономят на замене, ставят «в работе», а «в работе» означает «не в этом квартале», а «не в этом квартале» повторяют, пока не рванет. Вечный двигатель имперской экономии, работающий на простой арифметике: беда статистически реже, чем экономия, значит, экономить в среднем выгодно. В среднем. Отдельно взятому человеку под лопнувшей магистралью от этого среднего не легче, но человек в этой арифметике не переменная, а допустимая погрешность. Я всю жизнь был этой погрешностью. Про отца я в тот момент не думал специально. Но металл под моими пальцами пах тем же, чем пахла та давняя беда, и рука сама это узнавала, помимо головы.

На платформе нас разделили быстро, по-военному. Мой борт приняла местная техслужба, оцепила, вскрыла, зафиксировала. Меня отвели в помещение дежурной смены, дали горячего, забрали объяснительную, в которой я изложил последовательность сухо и по форме, без единого слова про наушник и без единого про справа-слева: написал «действовал согласно восстановленной карте отказа», и на вопрос дежурного, откуда карта, если в бортовой библиотеке ее нет, ответил чистую правду в удобной упаковке: «восстановил по ремонтной ведомости при подготовке к перегону». Дежурный записал. Ремонтную ведомость я действительно читал, Мири действительно восстанавливала карту по ней, и все, что я утаил, было про один живой вентиль, подтвержденный в полете из канала, которого мне знать не полагалось. Опять та же конструкция: все правда, важное за кадром. Я в ней живу четвертый год и научился носить ее, как ношу опись: она мне не щит от совести, она мне щит от лишних вопросов, а это разные брони.

Обратно нас в тот день не пустили: борт под замену магистрали, кадета и инструктора попутным транспортом на базу. Вечером я был в нычке.

И вот тут состоялся разговор, ради которого, если по-честному, писалась не только эта глава, но и половина этой хроники.

Я сел на свой ящик, вставил наушник, хотя в нычке можно и без него, и выложил в темноту то, что вез в себе от самой платформы:

— Спасибо. Ты меня вытащила. Опять.

— Уточнение. — Экран не зажегся, был только голос. — Я не тебя вытащила. Я вытащила перегон. Тебя вытаскивать не понадобилось: ты работал штатно. Я дала одну строку данных, которой не было в твоей библиотеке. Это не спасение. Это восстановление комплекта документации.

— Ты влезла в служебный канал подрядчика. — Голос я держал ниже гула вентиляции. — Карту ты восстановила по ремонтной ведомости, положим. Но подтверждение, что вентиль справа, живое, сегодняшнее, ты откуда взяла, пока я летел?

Пауза. Полторы секунды. Потом, ровно:

— Из служебного канала подрядчика. Да. Я вошла в него в момент, когда ты доложил отказ. Мне нужны были фактические данные по этой магистрали, свежие, не из формуляра. Я их взяла.

Я сидел и молчал. За переборкой гудела вентиляция живого рукава. Где-то там, внизу, на чужом причале, остывал мой старик с лопнувшей магистралью, а здесь, на ящике из-под фильтров, решался вопрос, который я откладывал с первого курса, с самого досмотра, когда она впервые сделала что-то сама, не спросив.