Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 21

Вечера смены на причале, когда не было нарядов, тоже шли в зачет этой главы. Ангар после ужина пустел не сразу: техслужба закрывала регламенты, и я повадился оставаться на час-полтора, официально «в порядке подготовки», фактически потому, что ангар вечером, это лучшее место на всей базе, а последняя развозка наверх уходила в двадцать тридцать и полтора часа мне дарила. Гулкий, полутемный, теплый у калориферов, с машинами, остывающими после смены каждая со своим звуком. Мазур гонял чаи в своей выгородке и пускал меня к столу, и у нас образовался жанр: он рассказывал про борта отряда истории, которых нет в ведомостях, а я платил той же монетой про парк Целины. На четвертой неделе он, между чаем и историей про то, как Р-4 в позапрошлом году «уплакала» гидравликой целую комиссию, спросил вдруг, без перехода: «На У-одиннадцатом магистраль слушаешь?» Слушаю, сказал я. «Слушай», сказал Мазур и налил еще, и больше мы к этому не возвращались, но я отметил: он спросил не «проверяешь». Он спросил «слушаешь». Старший техник дальнего причала выбирал глаголы не хуже моей напарницы.

В среду четвертой недели пришло видеопослание номер два.

Мать сидела в диспетчерской, как всегда, но в кадре, кроме нее и табло, присутствовал третий участник: банка. Литровая, стеклянная, домашнего образца, с крышкой, затянутой по-целински, на совесть. Банка стояла к камере ближе, чем мать, и по этой мизансцене я сразу понял, что банка тут не фон, а действующее лицо.

Новости шли обычным порядком: лифт перевели на зимний график, у Сима внучка сказала первое слово, и слово было «нельзя», что Сим считает признаком диспетчерской породы и показывает теперь голо еще и со звуком. Тариф на четвертый сектор, вы будете смеяться, пересмотрели обратно. А потом мать подвинула банку еще на палец ближе к камере.

— Сныть закатала. — Она поймала мой взгляд через недели и парсеки. — По рецепту бабки Зои, с седьмого яруса которая. У нее в этом году удалась. Доедешь, попробуешь.

Доедешь, попробуешь. Не «пришлю». Пересылка литровой банки с Целины до Академии стоит, как мой месячный бюджет, и мать это знала, и я это знал, и банка, таким образом, была не обещанием посылки. Банка была координатой. Она стояла на полке в блок-контейнере и ждала меня, как ждут вещи, у которых есть хозяин, просто хозяин в отъезде.

И под конец, уже после тарифов и новостей лифта, снова, второй раз за год:

— Выпуск-то когда у тебя, я посчитала. Приедешь, покажешься.

В этот раз не вскользь. В этот раз с интонацией диспетчера, сверяющего график: состав такой-то, прибытие тогда-то, подтвердите. Я и подтвердил, вечером, длинным ответом, я теперь умел длинные: рассказал про практику, сколько можно рассказывать, про старика своего, про «без замечаний», про сныть спросил, удалась ли у самой бабки Зои или только банка удалась. А в конце сказал: приеду после выпуска, покажусь, банку берегите.

Отправил. Не перечитывая, по правилу. Абонемент работал, зеленые строки на табло у нее там, у меня тут, шли своим чередом, и в этой переписке через полгалактики, если смотреть технически, не было ничего особенного: пакет данных туда, пакет обратно, задержка по расписанию узлов. А если смотреть не технически, то в ней было все, на чем я стоял, и банка сныти в кадре весила больше, чем весь мой налет.

И уже потом, лежа в койке, поймал в собственном исходящем то, что ловлю в чужих ведомостях: повтор формулировки. «После выпуска». Второй раз за год я писал ей «после выпуска», и оба раза слово легло само, без расчета, как ложится рука на знакомый рычаг. Между «после выпуска» и «после распределения» лежала строка без даты и регламента, и мое исходящее, отправленное не перечитывая, эту строку аккуратно перепрыгивало. Оба раза. Я отметил наблюдение, положил его на полку к прочим и уснул, потому что подъем на практике злой, а самокопание, в отличие от телеметрии, пищи не дает.

Пакеты телеметрии между тем накапливались, и в ночь с четверга на пятницу четвертой недели один из них заговорил.

Мири разбирала свежий пакет, я паял при свете экранчика разъем ее же будущего кабеля: переходник под новый стандарт терминалов, деталь из разряда «пригодится через год, а сделать надо сейчас, пока руки помнят». Флюс, три жилы, термоусадка. Ритуал шел штатно, «сводка» пройдена, паттерны разобраны, начался «свободный поиск», и я уже ждал фирменного «аномалий не обнаружено, к сожалению», когда ее голос сменил регистр. Не громкость. Регистр. Я слышал у нее такой переход дважды в жизни, и оба раза после него становилось не скучно.

— Курсант. В пакете посторонняя структура.

— Вирус?

— Нет. Служебные данные, попавшие в копию по небрежности архиватора. Кто-то собирал полетные пакеты и техническую документацию одним массивом, копировал для тебя из общей папки. В твоей копии хвост чужого файла. Читаю. — Пауза, длиннее протокольной. — Данные маршрута обслуживания. Подрядная организация. График регламентных работ по бортам учебного отряда за два квартала. По борту У-11: замена магистрали охлаждения, вторая магистраль. Перенесена. — Пауза. — Дважды.

Я отложил паяльник. Аккуратно, жалом на подставку, по привычке, которая не отключается даже тогда, когда внутри у тебя что-то со скрежетом встает на давно приготовленное место.

В нычке было тихо, только вентиляция соседнего, живого рукава гудела за переборкой своим вечным гудом. Я сидел и смотрел на экранчик, где светились строки чужого графика, попавшие ко мне по небрежности писаря, и никакого удивления во мне не было. Было другое, худшее: узнавание. Замена перенесена. Дважды. Я знал этот почерк. Я вырос внутри этого почерка. Этим почерком на Целине писали графики обслуживания кранов, и лифтовых тросов, и уплотнителей на куполах, и одним таким переносом, когда мне было одиннадцать, написали строку, после которой у меня нет отца.

— Продление эксплуатации по четырем критическим бортам. То, что истекает в середине практики. Оно завязано на этот график?

— Продление свежее, выдано на прошлой неделе взамен истекшего, под обязательство подрядчика выполнить перенесенные работы до конца квартала. — Ровно, без единого перепада. — Обязательство в графике помечено как «в работе». Фактических отметок о выполнении нет.

— То есть бумага закрыта, а работа нет.

— Данные неполны. — Тот же ровный голос, и от него по хребту прошел старый целинский холод. — Но ты знаешь этот почерк, курсант. И резолюцию ты тоже знаешь заранее.

Знал. Резолюция у этого почерка всегда одна, во всей обитаемой галактике, на всех языках, во все времена: «до конца квартала само не сломается».

Само. Не сломается. До конца квартала.

Я посмотрел на график вылетов смены, приколотый в моей памяти рядом с ярлыком нычки. На следующей неделе у борта У-11 снова стояло: «интенсивная эксплуатация». Учебный перегон звеном, маршрут до дальней платформы. Мой старик, моя вторая магистраль, мой перенос, выданный дважды.

Подвох, сказал я себе, снимаю с полки. Расписание, как всегда, оказалось точным.

Глава 9

Отказ по графику

Учебный перегон звеном назначили на среду пятой недели, и в наряде на этот день я прочитал свою судьбу за трое суток вперед, как читают штормовое предупреждение: спокойно, потому что уже ничего не изменишь, кроме собственной готовности.

Задание выглядело так. Звено из двух бортов, ведущий и ведомый, маршрут от дальнего причала до перевалочной платформы «Веха-9» и обратно, с промежуточной посадкой на платформе. Ведущим шел Брасс на Р-4, «Русалке», ведомым, кадет Форк на У-11. Задача учебная: отработка полета в паре, выдерживание места в строю, взаимодействие по связи, посадка на незнакомую площадку. Триста километров туда, посадка, дозаправка, триста обратно. Для платформы это ближний свет, дорога от порога до калитки. Для учебного шаттла сорока шести лет от роду и для кадета на пятой неделе практики, полноценный экзамен.

Я готовился к нему две ночи. Не к полету, полет я знал. Я готовился к магистрали.