Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 16
Вечером первого дня на доске у ангара номер один вывесили списки смен.
Сто двадцать человек разбили на шесть смен, по двадцать, каждая смена при своем инструкторе. Смена на практике, это не просто список: это твой мир на шесть недель. С кем стоишь утренние вахты, с кем разбираешь полеты, чей инструктор ставит тебе допуски и чья подпись пойдет потом в итоговую характеристику. Народ у доски это понимал, и толпа стояла плотная, с чтением вслух и комментариями. Дэйв нашел себя у Ходуса, в четвертой, вместе со своим Т-3, и удалился довольный. Марк попал в третью, к инструктору, о котором его статистика ничего не знала, и ушел добывать данные.
Я подошел, нашел список смены Брасса и прочитал его дважды, сверху вниз и снизу вверх, потому что с первого раза не поверил.
Меня там не было.
Я проверил на всякий случай остальные пять списков, по своей методе, целиком и по строкам, и нашел себя там, где не искал. Я стоял в смене инструктора Ходуса, экскурсовода, четвертая смена, борта первой восьмерки, «пенсионеры». Хорошие исправные машины, спокойная программа, и в другой жизни я бы, может, и порадовался. В этой я смотрел на список и чувствовал, как во мне поднимается старое, целинское, то, с каким торгуются за смену у бригадира. Мой борт стоял в перечне смены Брасса. Смена Брасса работала дальнюю линейку, включая все четыре критических. Меня закрепили за У-11 и поставили в смену, которая к У-11 не подходит. По какой логике, по алфавиту, по разнарядке, по ошибке писаря, неизвестно, но факт стоял на доске черным по белому: машина в одном списке, я в другом.
Вечером же, до отбоя, я доложил день Мири. Практика жила в режиме кампуса, кубрики те же, и нычка оставалась на своем месте, только ходить к ней теперь приходилось реже и короче: подъемы на практике злее. Доклад она приняла молча, задала два вопроса по существу, про латку внахлест и про разномастный крепеж лючка, и попросила на будущее: «Фотографируй. Петли, крепеж, следы инструмента. Ремонтная ведомость рассказывает, что делали. Следы рассказывают, как». Я пообещал. Про список смен она высказалась одной строкой, которую я оценил только назавтра: «Вероятность, что закрепление за У-11 и состав смен подписаны одной рукой, я оцениваю как высокую. Спи, курсант».
Ночью я писал рапорт.
Смейтесь, я разрешаю. Четвертый курс, восемнадцать лет, девять недель до экзаменов, и я сижу после отбоя в умывальнике, единственном месте с легальным светом, и пишу от руки, начерно, рапорт о переводе из смены в смену, и рапорт у меня выходит на полтора листа. Я его сокращал трижды. Первая версия была на два листа и содержала, каюсь, эмоции, замаскированные под технические термины: их я вычеркнул первым проходом, эмоции в рапорте, это как вода в топливе. Вторая версия ужалась до листа и потеряла опору на форму двенадцать дробь семь: вернул, без нее конструкция не держала момент. Третья встала на полутора листах намертво, потому что обоснование перевода держалось на трех опорах, и выкинуть было нечего: закрепление за бортом У-11 приказом по практике, целесообразность совмещения закрепления и сменной работы, заблаговременное изучение материальной части, сто сорок мегабайт, перечень прилагается. Получалось одновременно безупречно и жалко, как всякая бумага, в которой человек по всей форме просит допустить его к тому, что и так его.
В умывальник за это время заглянули двое. Первый, незнакомый парень из соседнего кубрика, посмотрел на человека, пишущего ночью от руки, уважительно решил, что я пишу домой, и ушел на цыпочках. Вторым был Дэйв, который ничего не решил, а просто сел рядом на край раковины и спросил: «Чего пишешь?» Я сказал: рапорт, хочу к своему борту. Дэйв кивнул с полным пониманием, как будто других причин писать ночью в умывальнике у людей не бывает, посидел минуту для компании и ушел спать. Иногда я думаю, что половину моего душевного здоровья в этой Академии обеспечивает то, что Дэйву никогда ничего не надо объяснять дважды. Вторую половину обеспечивает та, кому не надо объяснять и одного раза.
Утром я встал по своему обычному будильнику, за четыре секунды до сигнала, переписал рапорт набело, уехал вниз утренней развозкой, в шесть сорок, и в семь двадцать, прямо с борта, за сорок минут до построения, понес его в штабной модуль практики, чтобы лечь в папку первым.
В штабном модуле, в окне канцелярии, сидел писарь, а за его спиной, у шкафа с ведомостями, стоял Брасс с кружкой и что-то сверял по планшету. Я доложился, положил рапорт в окно и уже разворачивался, когда писарь пробежал бумагу и, не поднимая головы, выдал в окно:
— Смена пять, Форк. Вы в списке смены пять.
— Никак нет. Вечерний список: смена четыре.
— Вечерний аннулирован. — Писарь развернул ко мне планшет с равнодушием человека, через которого проходят все бумаги мира и ни одна не задерживается. — Утренний, действующий. Подписан вчера, двадцать два десять.
Я посмотрел в планшет. Смена пять, инструктор Брасс, двадцать фамилий, и восемнадцатой строкой, между Улановым и Чижом: Форк. Подписано вчера в двадцать два десять. Мой рапорт, надо понимать, был подан через девять часов после того, как надобность в нем отпала.
Я поднял глаза. Брасс не смотрел на меня. Он стоял у шкафа, сверял свой планшет с ведомостью и был занят исключительно этим делом, целиком, всей спиной. И только когда я забирал свой осиротевший рапорт из окна, он сказал, не оборачиваясь, в пространство между шкафом и ведомостью:
— Хорошая бумага. Подшей к делу. Пригодится, когда будешь сам списки писать.
Я вышел из штабного модуля на бетон, на утренний холод, и стоял с ненужным рапортом в руке. Рапорт был хороший. Лучший из моих рапортов, вершина трехлетней бумажной школы, полтора листа безупречной аргументации. И вся его ценность теперь состояла в том, что сказал человек у шкафа: подшей к делу, пригодится, когда будешь сам списки писать. Через сорок минут построение, через неделю полеты, и все, чего я добивался полутора листами обоснований, уже лежало подписанным со вчерашнего вечера.
Кто-то посмотрел на сто двадцать фамилий и переставил одну, мою, к себе в смену, к дальней линейке, к старику У-11. За девять часов до того, как я попросил.
На Целине это называлось «тебя увидел бригадир». Я знал цену этому событию, знал его редкость и знал его вес. И, честно доложу, не знал, что с этим весом делать: меня им еще ни разу в жизни не нагружали. Система за три года выдавала мне наряды, «неуды», значки в колонках и формулировки с двойным дном. Аванс она мне выдала впервые, и аванс, как всякий человек, работавший по тарифу, я тут же начал пересчитывать в обязательства. По какому курсу пересчитывать, вот чего я не знал. Курс выяснится позже, сказал я себе. Курсы всегда выясняются позже, на то они и курсы.
Разберемся. Я убрал рапорт в нагрудный карман, к копии описи, где у меня живут бумаги первой категории хранения, и пошел к ангару. Через сорок минут смена пять строилась на первую вахту, и опаздывать в первый день к человеку, который вписал тебя к себе за девять часов до твоей просьбы, было бы худшим из возможных ответов на неразрешимый вопрос.
Практика началась.
Глава 7
Живая машина
Зачет на первый допуск я сдавал во вторник второй недели, и про этот зачет на причале потом рассказывали, а я, пользуясь служебным положением летописца, зафиксирую, как было, потому что рассказывали с преувеличениями, а было лучше.
Принимали втроем: Брасс, представитель техслужбы, которым оказался Мазур, и методичка. Зачет шел в классе при ангаре, где вместо доски висела разрезная схема двигателя, отполированная взглядами поколений, и пахло так, как пахнет во всех учебных классах при ангарах галактики: мелом и керосином, знанием в его исходной форме. Передо мной сдавали двое: один отбарабанил методичку и ушел с «зачтено», второй поплыл на порядке осмотра и был отправлен «ходить вокруг машины, пока ноги не выучат». Методичка, официальный вопросник по матчасти, лежала перед Брассом, и первые три вопроса мне шли по ней: общие характеристики, порядок предполетного осмотра, действия при отказе связи. Я отвечал по книге, книгу я уважаю. А на четвертом вопросе Брасс отложил методичку и спросил не по ней: