Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 17

— Вторая магистраль охлаждения. Что у нее с историей?

— Замена по регламенту дважды перенесена. Датчики температуры стоят за узлом переноса, показания при деградации магистрали запаздывают. По паспорту магистраль штатная. По ремонтной ведомости, страница четыре, вентиль перекрытия перенесен на правый борт в двадцать девятом году. В документации для кадетов схема старая, вентиль нарисован слева.

Стало тихо. Мазур посмотрел на меня поверх своих очков, которые он носит на кончике носа, как носят их все старшие техники галактики, будто очки, это прицел, а не оптика.

— А крепеж на лючке той магистрали видел? — Это было мимо всякой методички.

— Видел. Два винта чужого шага. Вкручены с натягом, заусенцы свежие. Кто-то закрывал лючок без комплекта, торопился.

— Подрядчик закрывал. — Это ушло куда-то в пространство, тоном прогноза погоды на плохой день. — В прошлый квартал. За два часа до сдачи объекта.

Брасс поставил в ведомость «зачтено», расписался, и по итогам прозвучало одно:

— Первый допуск. Со средой не тяни.

Между вторником и средой уместился еще один вечер, который я отношу к лучшим на практике: вечер наземного обслуживания. Техслужба гоняла регламент по дальней линейке, и я, пользуясь номенклатурным допуском Мазура, отработал с ними полный цикл по своему борту: смазка узлов шасси, протяжка крепежа по перечню, замена фильтра гидравлики. Фильтр, кстати, оказался с сюрпризом: посадочное место под него за сорок лет разработалось, и штатный фильтр в нем сидел с микролюфтом, о котором ведомость молчала, а Мазур знал. «Ставим на герметик, полоборота после упора, и никому не рассказываем», прокомментировал он операцию, и я занес в тетрадь еще одну единицу знания, которой нет в документации и которая держит на крыле половину старого парка Империи: полоборота после упора. Целина, подумал я, у вас тут своя Целина, только с ведомостями.

Про смену пять надо сказать отдельно, потому что я в ней жил и дальше жить собирался. Двадцать человек, из них я знал по кампусу троих, остальных узнавал по работе. Уланов, мой сосед по списку, оказался парнем с верфей, молчаливым и точным, мы с ним сработались за два дня на уровне жестов. Чиж, второй сосед, наоборот, говорил за троих, но руки от этого работали не хуже: бывает и такая компоновка. Остальные подобрались в том же духе, и к середине первой недели я сформулировал наблюдение, которое потом подтверждалось всю практику: смена пять была собрана не по алфавиту. В ней не было ни одного человека, который держал бы инструмент, как посторонний предмет. По какому признаку Брасс отбирал двадцать фамилий из ста двадцати, он не докладывал, но признак я, кажется, знал: он читал руки. Как я читаю швы.

Со средой я не тянул. В среду был второй допуск, кабина и рулежки, и вот тут хроника обязана сбавить темп, потому что в среду я впервые сел в машину, которую до этого знал наизусть заочно, как знают по переписке человека, с которым не встречались.

Кабина У-11 приняла меня, как принимает старая спецовка: не по размеру, а по опыту. Кресло, регулируемое в четырех положениях из шести, потому что два давно заклинили, встало под меня третьим. Ручка легла в ладонь той самой сорокалетней потертостью, и ладонь села в нее, как я и предполагал со стремянки, без зазора. Приборная доска вблизи оказалась двуязычной: имперские врезки поверх конкордатских посадочных мест, и у трех старых шкал, оставленных на местах, деления были протерты до металла на рабочих диапазонах. По протертостям я, не включая ничего, знал теперь рабочие режимы этой машины лучше, чем по паспорту: паспорт писал завод, а протертости писали сорок шесть лет чужих глаз.

Запуск. Вот момент, который я ждал шесть недель, с той ночи, когда Мири открыла перечень бортов.

Старик просыпался, как просыпается старик: по частям и с комментариями. Вспомогательная силовая застучала, прокашлялась, вышла на обороты, и по корпусу пошла первая вибрация, мелкая, зернистая. Я держал ладонь на ручке и слушал. Гидравлика набрала давление с легким подвыванием на пике, знакомым по документации: уплотнение главного насоса, ресурс на исходе, в норме, но поет. Основной двигатель схватился со второй попытки, первая ушла в холостой чих, и Мазур с земли показал мне жестом: нормально, он всегда так. И когда все системы вышли на режим и вибрация улеглась в рабочий фон, я почувствовал ладонью то, ради чего, как выяснилось этой же секундой, я шесть недель зубрил схемы.

Машина сказала «здравствуй».

Не голосом, я не сумасшедший и в кабинах мне голоса не мерещатся. Ладонью. Через ручку шел рабочий фон, и в этом фоне были все ее сорок шесть лет: зернистость старой силовой, подвывание насоса, легкая несимметрия тяги, о которой документация знала цифрой, а ладонь теперь знала на ощупь. Тренажер, даже мой самодельный, перебитый под ее профиль, давал картинку этого фона. Машина давала сам фон. Разница была, как между фотографией человека и рукопожатием.

Я чуть шевельнул ручку, в пределах люфта, не трогая рулей. Машина ответила люфтом: свободным ходом в четверть градуса, мягким, разработанным. Это был наш первый разговор, и состоял он из одного обмена: я здесь. И я здесь.

Рулежки, для не летавших, это школа ходьбы для машины: выруливание, разбег без отрыва, торможение, развороты на полосе. Скорости пешеходные, азарта ноль, пользы вагон: на рулежках машина показывает характер шасси, тормозов и твоего собственного глазомера. Старик рулил, как и полагалось по его биографии, с достоинством и легким креном влево, тем самым люфтом правой стойки, полтора миллиметра которого на рулении превращались в устойчивую тягу к левому краю полосы. Я парировал ее сначала по-тренажерному, ступенчато, потом поймал ритм и стал парировать заранее, и машина, почувствовав, что ее люфт учтен, перестала спорить. Прошло все штатно, если не считать того, что я чуть не собрал стойкой габаритный конус, заглядевшись на поведение указателя гидравлики, и Брасс с вышки заметил в эфир: «Форк, конус казенный». Конус остался жив, допуск второй лег в ведомость в тот же день, и на пятницу мне поставили первый вылет.

Про ночь на четверг доложу коротко: я спал четыре часа, и мне не снилось ничего. Организм перед первым вылетом на живом железе вел себя, как перед сменой: выспаться, поесть, работать. Волновался я, как выяснилось утром, в другом месте: за завтраком обнаружил, что съел кашу, не заметив ее, а это у меня признак глубокой внутренней работы.

Пятница. Ведомость пайка подписана до вылета, порядок я чту. Предполетный осмотр я провел по регламенту плюс по своему списку: регламент писан для машин вообще, мой список для этой конкретной, и в нем стояли пункты, которых регламент не знал, лючок второй магистрали, винты, подтеки у насоса. Чисто. Заправка по норме, вес посчитан, контровки на месте, съемные заглушки сняты и пересчитаны дважды, потому что заглушка, забытая в приемнике, это самый дешевый способ превратить полет в разбирательство, и на моем кладбище техники под этим способом отдельная аллея. Брасс пришел к борту в красном, с планшетом, обошел машину своим кругом, коротким, профессиональным, и я отметил, что его круг совпал с моим списком в трех точках из четырех: лючок он тронул, винты увидел, у насоса присел. Четвертую точку, стойку с люфтом, он проверил иначе, качнув машину за плоскость всем весом. Потом отряхнул ладони:

— Порядок такой. Взлет мой, покажу. Дальше зона, управление передам. Ты летаешь, я присутствую. Вопросы.

— Никак нет.

— Тогда поехали.

Взлет он показал, и показ этот стоил отдельного зачета: старик у него оторвался от полосы так, что я не поймал момента отрыва, машина просто перестала быть на земле, без границы, как для этого не хватало то ли слова, то ли допуска. Я запомнил рисунок: он брал ручку не раньше и не позже, а в такт той самой несимметрии тяги, вписывая отрыв в ее фазу. Такому не учит методичка. Такому учит машина, если ее слушать лет двадцать.

Программа первого вылета была скромной, как первое свидание под присмотром: набор, зона номер два, горизонтальные площадки, виражи с креном до тридцати, снижение, заход, посадка. Сорок минут по плану. Высоты в зоне от двух с половиной до четырех тысяч, погода по причальной сводке «простая, ветер у земли слабый, на кругу порывы до шести». Про порывы до шести я вспомню на посадке, а пока мы набирали, и я смотрел, как уходит вниз серый бетон причала, и слушал, как старик тянет набор: ровно, без жадности, с той экономной тягой, которой сорок шесть лет учат любую машину, если она хочет жить.