Мозаика мгновений. Уютные рассказы о тепле, любви и надежде. Страница 5

– Ну, что ты, расклеилась совсем? Не надо больше сюда приезжать. Только память ворошишь. Все проходит. И время меняется, и жизнь наша летит вперед, – Таня гладила подругу по спине.

– Давай я тебе помогу с обедом, – сказала Галя и, положив в комод письма, стала надевать фартук тетки.

– Так ты хотела вещи смотреть, я и сама управлюсь, – ответила Татьяна.

– Тогда я пойду приглашать соседей, а потом приду полы помою. Пыльно.

Обойдя соседей, Галина вернулась улыбчивая и спокойная. В глазах ее светился радостный огонек.

– Ну вот. Успокоилась? Все хорошо? – спросила Таня, оглянувшись на Галину.

– Да, все хорошо. Как тут, в Захарово, может быть иначе? – засмеялась Галина.

Таня с удивлением посмотрела на подругу.

– Во сколько за стол сядем? Через час у меня все готово будет.

– Отлично, вот сразу и сядем. Пообедаем, посидим немного. А потом за дела, дел невпроворот, – улыбнулась Галина.

– Каких дел? – спросила Таня и села на стул, бросив полотенце на колени, – ты что, оставаться тут все-таки надумала?

Галина не ответила, а только широко улыбнулась и кивнула. Ее счастливая улыбка все сказала.

Таня молча смотрела, как Галина моет пол в комнате, аккуратно отодвигая стулья, заботливо ставя их потом на место.

Некоторое время женщины молчали.

– А как же задаток? Деньги еще не успела потратить? Половину суммы ведь отдали, – спросила Таня.

– Нет, ни копейки не потратила. На что мне эти деньги! Не велики они. Я же до последнего сомневалась. Жалко было так, аж сердце щемило.

– А теперь уже не щемит? – спросила Таня.

– Отпустило…

Подруги засмеялись в голос. Они сели на диван и обнялись.

– Вот непредсказуемая ты, как ветер, Галька. За что тебя и люблю, – сказала Таня, вытирая слезу. – Ну, раз деревня, значит, деревня. Будем в речке купаться. Ладно. Уговорила…

– Ага, я тебя и рыбачить научу. Дед Семен говорит, щука еще ловится.

– Ну, раз дед Семен говорит… – Таня засмеялась. – Ладно, пора на стол накрывать, придет дед Семен-то?

– А то. Все придут. И с соленьями своими. Так что разговор интересный будет, – сказала Галина.

– О чем это? – поинтересовалась Таня.

– Тебя будем уговаривать сюда переехать. Тут домик рядом с Семеном продается, совсем недорого. А? – Галя захохотала, а потом добавила:

– Я серьезно вообще-то. Нельзя упускать такой классный дом. Да еще и сторож под боком.

– Не искушай… – развеселилась Таня, – а сколько там годков деду-то?

В доме звенел смех, когда гости начали собираться. Обед с разговорами и песнями плавно перешел в ужин. Уже поздно соседи стали расходиться. Все были рады Галиному решению не продавать дом.

Когда подруги стали укладываться спать, Галя сказала:

– Ну, как тебе наш народ?

– Ох, отличные люди, право слово… – откликнулась сонная Таня.

– То-то… Ни в каком Сочи так тепло нам не будет. Ни у какого моря… Только тут, в Захарово, – как заклинание произнесла Галина, засыпая.

Свет луны серебрил дощатые полы комнаты, мерно тикали старые ходики в кухне, запущенные Галиной рукой. Казалось, они своим тихим шепотом с надеждой начали отсчитывать новое время для старого деревенского дома с фотографией тетушки на стене.

Согревающая природа

Дождь

Автор рассказа Любовь Курилюк

За окном шумит дождь. Барабанит костяшками своих пальцев по железным козырькам домов, забирается под воротники, пробегает широкой, уверенной волной по мостовым. Сегодня он полноправный хозяин, сегодня все – люди, животные, машины – сама жизнь в полной его власти.

Небо, затянутое плотными, как сгустки сметаны, облаками, ветер, рвущий костровые, ярко-оранжевые, пурпурно-желтые и зеленые с коричневыми прожилками листья, река, бешено бьющаяся в каменные, холодные берега и осыпающая случайных прохожих снопом мерзлой, пахнущей водорослями воды – все они за одно.

– Сидите дома! – кричат они. – Хоть раз побудьте вместе, без права высунуть нос наружу, почувствуйте другого, как самого себя, его тепло, услышьте его голос!

– Нет! – устало вздыхает тонкая, растрепанная береза. – Я много раз видела, как они, эти странные люди, разбредаются по разным углам, прячутся в комнаты-норы, запирают двери и, отгородившись от того, кого считают своей семьей, живут, поглядывая на часы и погоду за окном. Живут и ждут, когда можно будет звякнуть ключом в замке, набросить на плечи куртку и уйти, буркнув что-то на прощание.

– Это ты про кого? – липа, с почерневшим от воды, обломанным стволом, скрипнула, задев фонарный столб.

– А вон то окошко, с занавесками полосатыми.

Береза махнула в сторону. На асфальт посыпались сердечки ее семян. Дворник, в длинном дождевике и резиновых сапогах, хмуро посмотрел вверх, ругая деревья.

Липа обернулась и посмотрела туда, куда указала подруга.

Большое добротное окно, широкий подоконник, тяжелые, ниспадающие вниз красивыми, переливающимися складками шторы. Внутри, под высоким потолком, горит люстра. Нежные хрустальные подвески рассыпают по стенам лучистые отблески яркого белого света. Картины на стенах, фотографии в рамках.

– А кто там живет? Фото не разглядеть! – дерево прищурилось, наклонилось поближе, но злой ветер выгнул его обратно, нечего, мол, подглядывать!

– Помнишь, такой паренек ходил, все на гитаре во дворе песни пел? Колькой звали. Ну, ты должна помнить, чай, не девочка! – зашептала береза.

– Лысый? В кроссовках на босу ногу?

– Да, он. Только не лысый он, просто коротко стригся. Красивый был…

Береза мечтательно закачалась, заплетая свои тонкие ветви в причудливые узоры.

– А теперь-то что? – озадаченно спросила липа.

– Так женился он. Жена вся такая точеная, на машине у нас по двору мыкалась, место искала. Машину помнишь? Красная такая.

– Помню. В меня однажды врезалась. Ох, и шуму тогда было… До сих пор вон шрам на боку у меня! – липа гордо выставила левый бок, но тут же, охнув, выпрямилась. Жук-древоточец давно изгрыз ее нутро, того и гляди, повалится старая липа, погнет заборчики, закидает дорогу своими горошинками-семенами и сгинет где-то в печи или разлетится на опилки, пожираемая могучей железной машиной, что рвет деревья в клочья, выплевывая их останки. – И что? Я слышала, как один поэт читал стихи, он говорил, что любовь – это самое прекрасное, что бывает на земле. Так чего ж плохого, что поженились?

– Так он теперь не Колька, а Николай Трофимович. Уважаемый человек, между прочим! За ним каждое утро машина приезжает, длинная, чистая, как будто только из мойки, – сплетница-береза хитро прищурилась. Несколько листиков в быстром вальсе полетели вниз. – Он выходит из подъезда, кивает водителю, садится и отворачивается. А жена, я же все вижу, смотрит в окно. Все стоит и смотрит, провожает. Отодвинет, бывало, шторку, видно, что готова рукой махнуть, а он и глаз не поднимет. Некогда, видимо…

– Хватит тут сплетничать! – тополь, скинув уже все листья, ежась от ветра и проливного дождя, хлестнул березу по белому стволу. – У людей душа сложная, многослойная. Это у нас ствол, ну, и всего дел-то с ним, что годовые кольца считать или, вон, стол какой сделать, дом построить. А душа – она тонкая, как шаль, что носит бабушка Поля из второй квартиры. Нитей много, хитрый рисунок создают они своим плетением. Здесь и узелки от обид, и вышитые звездочки радости, и залатанные, печальные островки беды, что осталась где-то далеко позади, но никогда уже не исчезнет воспоминание о ней из человеческой души. Много там и радости. В такие моменты ниточки становятся плотными, крепкими, не порвать их простыми мирскими страхами да чаяниями. Привыкает человек к своей душе, как будто и не замечает ее уже. Но вот приходит другая душа, у нее свой узор, свое плетение, новое, неизведанное, затейливое. Как узнать, как разобраться, что ей хорошо, а что нет, чем она радуется, а над чем рыдает, проливая горячие, быстрые слезы в самое сердце? Трудно! А люди все спешат, им некогда разглядывать паутинку чужой души, ведь для этого нужно остановиться, вздохнуть. Но куда там… У всех дела, минуты наполнены, как мешки, до отказа, до треска. Заботы, встречи, поручения. А вечером пройдут мимо нас с вами эти люди и даже не заметят, что мы есть. Ничего не заметят. И друг друга не помнят. От того и маются.