Мозаика мгновений. Уютные рассказы о тепле, любви и надежде. Страница 6
– А чего им маяться, Коленьке нашему с женой? Все ладно-складно, вон, какая квартира уютная, тепло, светло. Вот срубят меня, и стану когда-нибудь в такой квартирке жить. Сделают из меня рамку, вставят в нее фотографию… – размечталась липа.
– Ты погоди, дай досказать! – прикрикнул тополь. – Вот и Николай ваш, важный, статный, а душа как была мальчишеская, так и осталась. Тесно ей в его строгом костюме, ждет она, когда возьмет хозяин в руки гитару, ударит по струнам и хрипло запоет о девчонке, что живет в соседнем дворе… Ждет, да только не дождется. Нет той девчонки.
– А где ж она? – липа удивленно захлопала листьями-ресницами.
– Там же, где наш Колька. В прошлом. Они остались далеко, где юность звонко катит на своем велосипеде по ромашковым полям. Те, молодые Коля и Женька, смотрят в спины теням, зовут, но никак не дозовутся. А тени шагают впереди, чувствуют, что потеряли что-то, да уж некогда вернуться. Жизнь несет вперед…
– Жаль, – вздыхают собеседники, вздыхает уставший дворник, вздыхает ветер, продрогший от неугомонных струн дождя.
В соседнем дворе, подобрав старые корни, втянув хилую, потрепанную макушку, с треском падает ясень. Он грузно, тяжело, как уставший путник, прилег на дорогу, загородив проезд.
Водитель большой, красивой, чистой машины, шепотом выругавшись, начинает разворачиваться, но застревает во дворе, сзади гудят автомобили, сверху льет, не переставая, безразличный, монотонный дождь.
– Ладно, Лень. Ты не спеши. Ты пока тут машину поставь, а я домой схожу.
– Но, Николай Трофимович, вы опоздаете! Встреча через полчаса, надо искать объезд! – водитель почувствовал, что сегодня его начальник какой-то не такой. Что-то новое, мальчишеское блеснуло в глазах, разгладились морщинки на лбу, распрямились плечи.
– Ищи, Ленька, ищи. Спокойно ищи, не торопись. Там, – Коля ткнул пальцем куда-то в сторону, – есть стоянка, ты там припаркуйся и иди домой.
– Как домой? Среда же сегодня, рабочий день!
– И в среду бывает выходной, Леонид! Пока!
Николай, приподняв воротник пальто, быстро вышел из машины и, не глядя под ноги, зашагал по тротуару. А потом, на глазах у удивленного Леньки, стал прыгать, рассыпая вокруг себя веер брызг.
Прохожие оборачивались, качали головами, приподнимали брови. И только дети, которых вели за руки в школу, довольно кивали, они-то знали толк в лужах…
– Подожди! Что это там? Кто-то бежит! Нет, не бежит, прыгает! – липа указала толстым, маячившим наверху сучком направо. – Вроде Колька наш бежит. Или нет?
– Точно, он! – тополь близоруко нахмурился. – Что-то стряслось…
– Да ничего не стряслось! – береза довольно раскачивалась из стороны в сторону. – Просто Коля наш вернулся. Тот, прежний Коля, что царапал на моей коре надпись с сердечком и пел под гитару, сидя на лавке у подъезда. Колька! – береза бросила семена-конфетти под ноги старому знакомому. Тот поднял глаза и кивнул…
…Потом, склонившись друг к другу, деревья смотрели, как жена удивленно встретила Николая в прихожей, как он что-то сумбурно рассказывал ей и размахивал руками, как она побежала куда-то и вернулась со свертком в руках.
Супруги сели на диван и развернули бумагу. Потускневший лак поймал на себе блики большой, красивой люстры, черный гриф вздрогнул от тепла знакомой руки, а струны натянулись, стараясь не фальшивить ни в одном звуке. Колька и Женька, что жила когда-то в соседнем дворе, улыбнулись друг другу. Николай ударил по струнам, довольно кивнул, мол, помнят руки нехитрую музыкальную науку, и запел, хрипловато, красиво, как когда-то в юности.
И разгладились, затянулись дыры в плетении душ, окрепли нити, запетляли кружевные узоры, соединяя два полотна в одно. Окрепла семья, заискрилась новыми надеждами, прогоняя тоску.
– Я и забыл, Женька, как я люблю тебя! – прошептал Коля, обнимая жену.
– Коль, а как же работа? У тебя же встреча…
– Да, с тобой!..
Береза благоразумно отвернулась, стоящий рядом клен залился румянцем, а тополь, довольно хмыкнув, гордо выпрямился.
– Вот он, наш Колька! А говорили, нет его! – проскрипела ехидно липа…
…А Леонид, переставив машину, побежал к метро. Сегодня у его дочери был концерт. Первый, а потому самый важный. А папы всегда должны быть на таких концертах. И непременно с цветами…
Ягодка-калинка
Автор рассказа Любовь Курилюк
В городе прохладно, а уж в деревне – и подавно. Там студено, если из дома уехать надолго, остывает, в нем уже не пахнет свежим хлебом, кофе и мамиными духами, в нем темно, потому что ставни надежно защищают его нутро от редкого солнца. Все уже совсем по-осеннему, сам воздух, кажется, наполнен осенним духом – прелая трава, тонкий аромат яблок и груш, которые еще не успели упасть, закатиться в пожухлую листву и уснуть там до самой весны, сливы, сыплющие свои плоды, словно большие синие и желтые капли. Шиповник скуксился, пряча свои ягодки под оставшуюся листву. Вода в крепких деревянных кадках, стоящих на лавочке, подергивается с ночи тонким ледком…
Только калина дерзкой, бесшабашной девчонкой выставила свои ветви, наклонилась к самой дороге, показывая прохожим свои губки-ягодки. Яркие, красно-бордовые, гроздьями висящие на каждом кончике, они маленькими фонариками горят на фоне уставшей природы, протестуя людской тоске по ушедшему лету.
– Ну и пусть мороз! – кричит звонко калина. – Пусть холода, зато я стану еще слаще, еще желаннее! Вы соберете меня в свои лукошки и сварите варенье. А тетя Зина с соседнего участка наловчилась делать из меня мармелад! Ууу! Пальчики оближешь! А как хороша я в салатике! Пробовали? Нет? Пора-пора! Вот она, я, яркая, звонкая, осенняя ягодка! А вот еще детки идут, сейчас соберут меня в карманы, принесут домой и поделки сделают. Им в школе задали, я слышала, воробей нынче утром прилетал, все рассказал. Я и цветочком стану, и ушками диковинного зверька, и огоньком на вершинке свечки, что поставит маленькая Ниночка на торт для плюшевого зайца.
– Помолчи! – одергивает ее черная рябина тяжелыми, мрачновато-фиолетовыми бусинами висящая на наклоненных ветках. Черноплодка – девушка серьезная, смуглая, брови вразлет, карие глаза смотрят строго. Темные, овальные, с красновато-фиолетовыми прожилками-венками листья ровными рядками сидят на веточках. Нехотя рябина принаряжается к осеннему празднику. Лишь слегка позволяет шалунье-осени брызнуть на себя радужно-свежих, переливчато-звонких красок. – Ну ты и выскочка, калинка! Я-то лучше тебя, я полезная, лечебная. Вот, болит у бабы Нади голова, откроет она баночку моего варенья, да с яблочком, да с сахарком, и не нужно никаких лекарств. А ты что? Один шум, да и только!
Обидится калина, отвернется, клонимая ветром куда-то на запад. А там, у самого горизонта, маячат тучи, синие, тяжелые, набухшие влагой.
Скоро побьет ливень ягодки, рассыплются они по мерзлой земле волшебными рубинами. Прилетит синичка: «Тиньк-тиньк, тиньк-тиньк», – и склюет калинкины украшения, все до единой ягодки съест.
– Сестричка, малинка моя! – крикнет калина. – Поговори со мной!
– Не могу, родная, спать очень хочется. Прощай до весны! – ответит малинка, ложась на землю и укрываясь снежными одеялами…
Только петрушка, как кучерявый мальчишка, все еще зеленеет на грядке, весело раскачиваясь и кивая перелетным птицам. Резкая, ароматная, с твердым стебельком и жесткими листиками, она стойко выглядывает из-под первого снега, не хочет сдаваться.
– Спи! Я сказала, спи! – шикает на петрушку матушка-осень. – Ишь, развеселилась!
Но кучерявая петрушка только смеется в ответ. Она ждет, ждет, когда хозяйка, взяв ножницы, аккуратно срежет ее листики-кудряшки и понесет на кухню. А там… Там уже томится под крышкой суп, булькает, вздымается картофельной пенкой, разнося по дому аромат осеннего угощения. Кабачки, провалявшиеся на грядке и отлежавшие себе бока, помидорки, изо всех сил старавшиеся повернуться желтыми бочками к солнышку и еще хоть чуточку подрумяниться, тыква, важная, пузатая, всем овощам царица, треснет своей тугой корочкой, разбрызгав желто-оранжевый, ароматный сок, корявенькая морковка, девица из темницы земляного короля – все встретились вновь, томясь в большой кастрюле. Будет суп, выпрыгнет из печки румяный хлебушек, ляжет на стол круглыми, ноздреватыми кругляшами, и будут они ждать.