Петербургский врач 8 (СИ). Страница 25

— Квартира, конечно, не бог весть. Кухня да комната. Можно снять побольше, деньги есть. Но тут такое дело. В соседней квартире, через площадку, я выращиваю то лекарство, которым тебя лечили. Банки, посуда, температура, при них Семен. Перевезти это на новое место трудно и рискованно: культура капризная, загубить ее проще простого. Поэтому пока поживем здесь.

— Пока. — Анна повернулась от окна. — Вадим, посмотри на меня. Я спала на нарах в служебном вагоне, не раздеваясь, под двумя шинелями. Здесь печь, самовар, фикус и ты. Мне здесь замечательно, и вопрос закрыт. Лучше покажи лекарство. Меня им спасали, а я его даже не видела.

— Оно выглядит скучно.

— Вот и проверим.

Мы вышли на площадку. Дверь напротив Семен открыл раньше, чем я постучал второй раз, — похоже, ждал.

— С приездом, Анна Николаевна. — Он посторонился, пропуская нас. — Вы уж простите, у нас тут по-рабочему.

По-рабочему у него было чище, чем в иной операционной. Вторая квартира давно перестала быть жильем: вдоль стен полки, на полках рядами стояли банки. На поверхности бульона в них лежал сизо-зеленый войлок плесени с белой каймой по краю. У окна стол с аптекарскими весами, воронками и склянками, отдельно, на чистой доске, под полотенцем — прокаленная посуда. У печи висел на гвозде градусник, а рядом, на бечевке, тетрадь.

Анна поздоровалась с Семеном за руку, чем ввела его в короткое замешательство, и спросила, как его по отчеству.

— Отродясь никто не спрашивал. — Семен подумал. — Кузьмич, если по бумагам. Только лучше без отчества, Анна Николаевна, а то я оглядываться начну, не стоит ли кто за спиной.

— Хорошо, Семен. — Она повернулась к полкам. — Значит, вот это оно и есть.

— Оно самое. Эти четыре дозревают, этим два дня. А вон те вчера засеяны, на них пленка только-только схватилась.

— И из этого… — Анна наклонилась к банке, разглядывая сизый войлок сквозь марлю, — из этого делаются те уколы?

— Из этого, — сказал я. — Плесень растет на бульоне и отдает в него нужное вещество. Дальше фильтруем, очищаем, сколько умеем, и выходит то, что тебе кололи. Пока грубо, кустарно. Но работает.

— Не смей говорить об этом так. — Она выпрямилась. — Я лежала с заражением крови. Я видела в поезде, чем оно кончается. А теперь стою и разглядываю банки. — Она помолчала и докончила спокойнее: — Очень интересно. Нет, правда очень. Покажите мне когда-нибудь все по порядку, от бульона до укола.

— Это можно, — степенно согласился Семен. — Хитрости тут немного. Тут аккуратность нужна и терпение.

— Аккуратности у меня довольно.

Она попросила тетрадь, и Семен снял ее с гвоздя и подал так, будто подавал не бумагу, а древний рассыпающийся манускрипт. Анна листала столбики цифр, записанные крупным старательным почерком, и спрашивала: когда засеяно, почему у печи, зачем марля. Семен отвечал обстоятельно, с удовольствием человека, которого первый раз спросили о деле всерьез. Разговаривала она с ним не как с прислугой, а как говорила с фельдшерами в поезде: по делу, на равных. Я видел, что Семен это оценил.

К себе мы вернулись через четверть часа. Анна села на кушетку и объявила:

— Я буду помогать Семену. Посуду мыть я умею, а записывать цифры меня учили лучшие гувернантки Петербурга.

— Тебе бы сначала отдохнуть. Хотя бы две недели. Ты не больная, но…

— Поправляющаяся, помню. — Она посмотрела на меня, немного наклонив голову. — Я не собираюсь таскать ведра. Я собираюсь сидеть в теплой комнате и делать полезное. Потихоньку. Потихоньку — можно?

Я развел руками. С некоторыми пациентами можно спорить. С этой — себе дороже.

— Потихоньку можно.

— Вот и договорились. — Она откинулась на спинку кушетки и оглядела комнату в третий раз, теперь уже спокойно, как свою. — Иди на службу, доктор. У тебя вид человека, который с утра не видел ни одной температурной кривой и от этого безмерно страдает.

В госпитале меня ждали накопившиеся за утро мелочи, и я разгребал их до сумерек.

У барака меня встретил Унтер, проводил до дверей и уселся у крыльца с видом часового. Гнатюк издали развел руками — мол, не приучал, сам повадился.

Гольдин доложил — ночные температуры по палатам без неожиданностей, новую партию раствора приготовили, у ефрейтора с флегмоной голени грануляции чистые, можно переводить на редкие перевязки.

Левицкий встретил меня в коридоре и осведомился, каково это — иметь дом, в котором тебя ждут. Я ответил, что пока не разобрался, но первые наблюдения обнадеживают.

— Отлично, — кивнул он и пошел к себе.

В перевязочной Дарья Семеновна, не отрываясь от бинтов, спросила, как доехала Анна Николаевна, выслушала ответ и кивнула с удовлетворением мастера, сдавшего работу без брака. Сестры уже собирались навещать — по одной и ненадолго, как было договорено, — но очередность, судя по лицам, еще вызывала споры.

К японцу я тоже зашел. Сакаи сидел на койке, держа лонгетную руку на коленях, и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме забора и дыма. Повязка сухая, пальцы теплые, отека нет. На перевязке он, как всегда, следил за моими руками и молчал, а под конец поблагодарил — коротко, наклоном головы. Часовой у двери проводил меня скучающим взглядом. Охраняли японца надежно.

Ракитин приехал в самом конце дня, когда я уже собирался домой. В ординаторскую он не пошел, а кивнул мне на двор, и мы встали у штабеля дров, на утоптанной дорожке, где мороз разгонял лишних слушателей лучше любого караула.

— Новости по вашему стрелку, — начал он без предисловий. — Мы проверили, что можно проверить отсюда. Командир канонерки на Ляохэ носил фамилию Нагасима, и контр-адмирал с той же фамилией в Морском штабе существует. Остальное проверке пока не поддается, но общий вывод такой: ваш Сакаи либо не врет, либо врет несильно.

— Это хорошо или плохо?

— Это полезно. — Ракитин достал папиросы, размял одну. — Смотрите, что получается. Разведок у японцев две, армейская и флотская, и действительно они живут как две свекрови в одном доме: сведениями делятся скупо, успехам друг друга радуются не слишком. История с вами шла по флотской линии, да и по ней особо не шла, а лежала в столе у одного человека, потому что это его частная месть. Значит, армейская линия про вас может не знать. А люди, на которых работает Чжао, как раз армейская линия. Для них вы по-прежнему обиженный доктор из гнойного барака, который любит деньги и не любит начальство. Про Инкоу они не знают тем более.

— То есть работа продолжается.

— Работа продолжается. — Он закурил и посмотрел на меня через дым. — Скажу честно, риск вырос, и вырос заметно. Раньше вы были для них человек с улицы, простой и безопасный. Теперь по Пристани гуляет история, что в доктора Дмитриева стреляли у собственных ворот. Чжао ее знает наверняка.

— И как он ее себе объяснит?

— А вот это уже наша забота. — Ракитин стряхнул пепел в снег. — Версия такая. Не так давно врач Дмитриев вскрыл поставку некачественных медикаментов в часть, где служил. Поднял скандал, дошел до начальства, интендантский чиновник и подрядчик пошли под суд, подрядчик — на каторгу. А у подрядчика осталась родня, люди торговые, с деньгами. Месть понятная, житейская: не политика, не шпионство, обыкновенная человеческая злоба за поломанную жизнь. Такую версию принимают легко, потому что похожих историй вокруг десяток.

— Складно.

— И что-то такое, в принципе, было. История уже ходит по полицейской части, а оттуда дорожка к людям Чжао короткая. Ваше дело — при случае подтвердить. Неохотно, как о неприятном. Справитесь.

Он не спрашивал, он констатировал.

— Я понимаю, Вадим Александрович, что вам последние дни было не до этого, — продолжал он, помолчав. — Поэтому и не трогал вас. Но дальше ждать нельзя. Японцы что-то готовят. Что именно, мы не знаем, и это самое скверное слово в моем ремесле — «что-то».

— Вы говорили это и месяц назад.

— Месяц назад я говорил это спокойнее. — Он затянулся. — Вы следите за сводками? Наступление у Сандепу кончилось, и в газетах пишут: без решительного результата. Ничья. Так вот, скажу вам то, чего в газетах не напишут. Эта ничья — подарок, который мы сами Японии сделали. После вашего Инкоу японцы остались без половины зимних запасов, им нечем было держать удар. А Куропаткин велел остановить наступление. Испугался контрудара, которого не могло быть. Мы встали в двух шагах от открытой двери и развернулись. Второй раз такого случая не будет. И японцы готовят ответ.