Петербургский врач 8 (СИ). Страница 24

— Завтра осмотрю тебя по всей форме, — сдался я. — Пройдешь осмотр — послезавтра едем.

— А если придерешься?

— Обязательно придерусь. На то и осмотр.

Придирался я демонстративно, вслух, по пунктам, и Анна отвечала мне, как на экзамене. Второй день без температуры — раз. Ознобов нет — два. Дыхание чистое, тоны сердца ясные по всем точкам, пульс восемьдесят четыре — три и четыре. Аппетит, сон, все прочее — в порядке, что подтверждено письменно, в листке, и устно, с комментариями. Рана закрыта, швы сухие, можно снимать через день-другой, красноты нет, отек остаточный, лимфатические узлы спокойны, кисть теплая, пальцы работают. Я гонял ее пальцы по всем движениям, какие вспомнил, и под конец она показала мне язык — движение, в мой перечень не входившее.

Оставалась проверка делом. Я повел ее через двор в контору, к лестнице на второй этаж, — в шубке, которую она увидела первый раз и по поводу которой высказалась, что муж у нее, оказывается, экономить не умеет. По двору она шла сама, с любопытством оглядываясь: госпиталь она до сих пор видела только из окна. У лестницы я остановился.

— Один пролет вверх, потом вниз. Я рядом, но не помогаю.

— А если помогу я тебе? — спросила она и пошла.

Вверх она поднялась не быстро, но без остановки, держась за перила здоровой рукой. Наверху постояла, подышала — я считал про себя ее дыхание, и спустилась обратно, ступенька за ступенькой, аккуратно, как ходят люди, заново выучившие эту науку. Внизу села на подвернувшийся ящик. Через пять минут дыхание выровнялось, и она разговаривала как ни в чем не бывало, разрумянившаяся с мороза и очень довольная.

Придраться было не к чему. Стационар был ей больше не нужен — тем более что ехала она не за пятьдесят верст в деревню, а к собственному лечащему врачу, под ежедневный осмотр, перевязку и уколы, и вернуть ее сюда, случись что, я мог за десять минут. С таким тылом порог выписки положено снижать, и я его снизил с чистой совестью.

— Ну? — спросила она, глядя снизу вверх.

— Послезавтра утром, — сказал я. — Собирайся.

Сборы ее состояли из саквояжа и шкатулки, но слово ей понравилось.

Утро выписки выдалось ясное и морозное, с дымами столбом. Возок подали к самому бараку — тот самый, кузов каретой на полозьях, с обледенелыми окошками.

Провожать высыпала половина отделения, хотя никто никого не звал. Дарья Семеновна лично усадила Анну в возок и наказала мне беречь жену так, как здесь берегли, и еще лучше. Гольдин, Мухин и Снегирев стояли рядком, Унтер носился вокруг возка и лаял от общего волнения, пока Гнатюк не взял его за загривок.

Дверца хлопнула, полозья заскрипели.

Внутри возка стоял холодный полумрак. Анна сидела рядом, в шубке и пуховом платке, держала на коленях шкатулку и смотрела на заросшее льдом окошко, за которым все равно ничего не было видно, кроме утреннего солнца.

— Пять минут езды, — сказал я. — Дом деревянный, над скобяной лавкой, вход со двора. Лестница наружная, на второй этаж. На площадке передохнем.

— Опять ты меня лечишь.

— Привыкай. Это теперь навсегда.

Она нашла мою руку и больше ее не отпускала. Возок свернул с госпитальной улицы, побежал быстрее, и с каждой минутой мы были ближе к дому, где топилась печь, стоял на столе тульский самовар и ждал у окна наглый зеленый фикус.

У двора возок остановился. Я вышел первым, подал ей руку, и Анна ступила на снег — в чужом городе, за десять тысяч верст от Английской набережной, у скобяной лавки Ковалева. Задрала голову, оглядела дом, деревянную лестницу, дверь наверху.

— Значит, здесь.

— Здесь.

Наверх мы поднимались медленно, ступенька за ступенькой, и на площадке, как было условлено, она остановилась перевести дух. Постояла, посмотрела на двор сверху — на поленницу, на сарай, на бочку у крыльца, схваченную льдом, — и кивнула чему-то своему.

Я отпер дверь.

* * *

Глава 10

Из двери дохнуло теплом. Семен протопил с утра, как уговаривались, и в кухне стояло обжитое тепло с угольным духом от плиты. Такое не подделаешь, если дом хоть сутки простоял холодным.

— Порог высокий, — сказал я.

— Вижу.

Анна перешагнула порог и остановилась. Кухня у нас заодно и прихожая: плита с чугунными кольцами, полка с посудой, ведро угля у топки. Она неторопливо оглядела все и пошла к двери в комнату.

Я шел следом и молчал. Глупо, но мне было важно, что она скажет. Английская набережная, мраморная лестница, прислуга — это с одной стороны. С другой — бараки с ранеными и промерзшие теплушки санитарного поезда. При таком разбросе угадать, чем покажется ей комната над скобяной лавкой, я не брался.

В комнате она остановилась посреди ковра и медленно повернулась кругом. Посмотрела на портьеры, на кровать, на все остальное. На столе возвышался самовар — Семен раскочегарил его к нашему приезду. У окна, развалив глянцевые листья, стоял фикус, а на подоконнике жались две герани.

— Так, — сказала Анна. — Признавайся.

— В чем?

— Неделю назад половины этих вещей здесь не было. — Она прошла вдоль стены, тронула пальцем портьеру, крышку комода, спинку кровати. — Портьеры новые, складки еще не отлежались. Ковер новый. Кровать… — она наклонилась и заглянула вниз, — под ней даже пыли нет. Ты все это купил сейчас.

— За пару дней, — сознался я. — По списку.

— А это? — Она остановилась перед фикусом.

— Это не я. Это Семен. Я спросил, что это такое, а он ответил, что дом без цветка не дом, а казарма. Спорить с ним тут бесполезно, лучше и не пробовать.

Анна посмотрела на фикус. Фикус стоял наглый, глянцевый, до неприличия здоровый — хоть выставляй в витрине семенной лавки. Она засмеялась.

— Казарма, — повторила она. — Прав твой Семен… Господи, Вадим. Ты же все это выбирал сам. Портьеры, посуду, эту кушетку из странного бархата.

— Бархат приличный. Мягкий.

— Он бордовый и кошмарный. — Она провела ладонью по кушетке. — И я ее уже люблю.

Тут я взялся за свое. Снял с нее шубку, усадил в кресло у печи, размотал платок и взял запястье. Она закатила глаза, но руку не отняла.

Пульс после дороги и лестницы шел к ста пяти. Ничего страшного, но и носиться по комнате не повод. Лицо бледное, а с мороза положено быть румяной. Я спросил про головокружение.

— Нет у меня головокружения. У меня муж вместо головокружения. — Она вздохнула. — Я вчера выдержала экзамен на выписку. По всем статьям, у самой придирчивой комиссии.

— Экзамен принимал я. Поэтому лучше всех знаю, насколько условно ты его сдала. Посиди десять минут, потом ходи куда хочешь.

— А если не посижу?

— Тогда посидишь двадцать.

Она фыркнула, но осталась в кресле — села подчеркнуто прямо, сложив руки на коленях, как на приеме у попечительницы, и продолжала осматривать комнату уже оттуда. Я налил ей чаю из самовара, в новую чашку из нового чайного прибора. Чашку она приняла, заметив, что сервиз на шесть персон — это у мужа, очевидно, планы на большую семью.

Через десять минут пульс стоял на восьмидесяти восьми, наполнение хорошее. Я отпустил запястье.

— Ну что, доктор? Жить буду?

— До вечера точно.

Она встала и пошла по второму кругу, теперь по-хозяйски: открыла шкаф, выдвинула верхний ящик комода, заглянула за портьеру, зачем-то потрогала фитиль лампы у изголовья. Потом открыла дверцу тумбочки у кровати и секунду смотрела внутрь. Там, на салфетке, лежал кольт.

— Он здесь и ночует, — сказал я. — Днем обычно ходит со мной на службу. Когда его не заменяет маленький браунинг. Он с ног врага не сшибет, но зато в кармане незаметен.

— Разумно, — согласилась она таким тоном, будто речь шла о керосине про запас, и прикрыла дверцу.

Шкатулку она поставила на комод, под зеркало, и чуть подвинула, выбирая место. Я смотрел на все это и наконец сказал то, что крутилось у меня с самого утра.