Петербургский врач 8 (СИ). Страница 26

Я молчал. Мороз пробирался под шинель, ветер принес запах дыма, во дворе кто-то ругался с водовозом. Обыкновенный госпитальный вечер, и посреди него мне предлагали вернуться за стол к господину Чжао.

— Я все-таки врач, Андрей Платонович, — сказал я наконец. — Мое дело — чтобы люди не умирали. Выходит, это тот же случай, только без скальпеля. — Я вздохнул. — Так что продолжаем.

— Другого ответа я не ждал. — Ракитин бросил окурок и придавил его каблуком. — Тогда я скажу Черепанову, пора устраивать новую встречу. И последнее. Охрану я с вас снимаю.

— Вот как.

— Так. Сами посудите: агент, при котором состоят два филера и возок с жандармским кучером, не агент, а вывеска. Сразу после стрельбы — ладно, но потом… У японца охрана останется, он теперь имущество казенное, а вы… — Ракитин впервые за разговор усмехнулся. — Вы стреляете лучше, чем положено врачу. Продолжайте в том же духе: из дома затемно лишний раз не выходить, дверь незнакомым не открывать. И Анне скажите быть внимательнее. Без подробностей, но скажите.

— Скажу. Разумеется.

— Да, и вот еще. — Он поднял воротник. — Когда встретитесь с людьми Чжао, про покушение сами не заговаривайте. Спросят — расскажете версию, нехотя, как о личном. Не спросят — тем лучше. Но они спросят.

— Понял.

— Ну и все. — Он подал руку. — Не провожайте, я дорогу знаю.

Он ушел, а я постоял еще минуту у штабеля, прикидывая. Выходило просто: если второй посланец адмирала когда-нибудь явится, встречать его буду я один. Зато господин Чжао увидит одинокого доктора, каким ему и положено быть. У всего свои плюсы. Ну и минусы, как без них.

Домой я шел пешком, и десять минут дороги показались непривычно долгими.

Во дворе меня перехватил Ковалев — вышел из лавки.

— С законным браком, Вадим Александрович. Семен сказал.

Он потоптался и прибавил, что если жильцам что понадобится по хозяйству — крючья там, полки навесить, — то у него в лавке для своих за полцены. По здешним меркам это было объяснение в любви.

Наверху меня ждал накрытый стол. Белая скатерть, которой я не покупал. Новые тарелки, серебряные ложки Левицкого, посреди стола самовар. Вокруг него целое хозяйство: пирог с капустой, балык, ветчина, соленые грибы и жаркое в чугунке, еще горячее. У прибора моей жены стояла рюмка портвейна.

— Это что? — спросил я, кивнув на рюмку.

— Это предписание главного врача. — Анна развернула сазоновскую записку, которую, оказывается, хранила в шкатулке, и прочла с выражением: — «По рюмке перед обедом, для аппетита и кроветворения. Проверю». Заметь, я исполняю назначения точно. Можешь записать в листок.

— А мне главный врач ничего не прописывал?

— Тебе он прописал беречь жену. Лично слышала. Так что налей себе и исполняй.

— А остальное откуда?

— Скатерть и припасы — Семен. Я составила список, он сходил. Жаркое мое, но под его наблюдением: он растапливал, к тяжелому меня не подпускал. Из трех рецептов Дарьи Семеновны я пока осилила один, так что меню у нас будет однообразное, но сытное.

— Алкоголь — только пригубить!

— Хорошо, как скажете, доктор!

Жаркое удалось, со специями и лавровым листом, разве что чуть пересоленное — об этом я благоразумно промолчал. Анна ела с аппетитом, за которым я следил с чисто врачебным удовольствием, и рассказывала, как прошел день. Семен показал ей фильтрацию и кипячение посуды, а трогать банки запретил. Она согласилась с подозрительной легкостью.

— Аня. Есть разговор. Невеселый, но нужный.

Она отставила чашку и сложила руки на столе.

— Ты знаешь, что в меня стреляли, и знаешь, чем кончилось. Но это не все. — Я подбирал слова аккуратно, как инструменты. — Я помогаю жандармскому управлению. Уже достаточно давно. Не по доносам, ничего такого. Лишь война, шпионы, диверсии. В Харбине сейчас готовится что-то нехорошее, большое, и я могу помочь это предотвратить. Пожалуй, только я и могу, так уж легли карты. Подробностей не расскажу — не потому, что не доверяю, а потому, что чем меньше ты знаешь, тем ты целее. Скажу одно: это не игрушки, и осторожными теперь надо быть всем. Тебе, мне, Семену.

Анна молчала, наверное, с полминуты. Смотрела на меня, и я видел, что она складывает вместе стрелка у ворот, охрану, возок с ледяными окошками и мои отлучки, про которые ей наверняка нашептали еще в госпитале.

— Хорошо, что сказал сам, — произнесла она наконец. — Я бы все равно поняла, я не слепая. — Она накрыла мою руку ладонью. — Все правильно, Вадим. Так и надо. Если можешь помешать беде — мешай. Было бы гораздо хуже, если бы мог и отсиживался. За такого я бы замуж не пошла.

— Осторожность, Аня. Я не для красивых слов это говорю. Дверь никому чужому не открывать. Со двора в сумерках не выходить. Если что-то покажется странным — человек, вопрос, письмо, — сразу мне или Семену.

— Поняла. Не бойся, я дисциплинированная, я в поезде выучилась. — Она помолчала и добавила совершенно тем же тоном, каким соглашалась: — И ты научишь меня стрелять.

— Что?

— Стрелять. Из револьвера. — Она смотрела спокойно. — Ты сам сказал: осторожными надо быть всем. У тебя кольт ночует в тумбочке, у Семена, я заметила, револьвер. Безоружная в этом доме одна я. Но осторожная женщина с револьвером надежнее осторожной женщины с кочергой.

Возразить по существу было нечего. Мои возражения начинались со слов «ты еще слаба» и кончались словами «не женское дело», причем второе я бы никогда не рискнул бы произнести вслух.

— Я подумаю, как это устроить, — сказал я.

— Думай. — Она кивнула, как расписалась. — Только недолго.

Перед сном оставался укол — курс я прекращать не собирался, оставалось еще дня три. Раствор я принес свежий, шприц прокипятил в новой кастрюле.

— Жжется твое лекарство, — сказала она, когда я закончил. — Я уже говорила?

— Говорила. Пока лучше не выходит.

— Ничего. — Она опустила рукав. — Зато я теперь посмотрела, откуда оно берется. Терпеть легче, когда знаешь что.

Спать легли поздно. Уголь в печи дотлевал, по потолку лежала слабая красноватая полоса, внизу, в лавке, глухо пробили часы. Анна устроилась на моем плече, здоровой рукой натянув одеяло, и я уже решил, что она засыпает.

— Я тебе не все рассказала. Тогда, в госпитале. Про то, как я попала на фронт.

— Так. И что же ты утаила от лечащего врача?

— Не смейся.

Она не пошевелилась.

— Я не сказала, зачем я на самом деле вернулась в Петербург. Я тебя искала, Вадим. В первый же день я поехала на Суворовский. Мне сказали: был такой, уехал на войну.

Она перевела дыхание.

— И тогда все сошлось воедино. Понимаешь? Одно к одному. Найти тебя — на войне. Доказать тебе, что я не избалованная графская дочка, — на войне. Научиться настоящей медицине — опять на войне. Мне даже выбирать не пришлось. Я ехала за десять тысяч верст и знала, что еду правильно.

Я лежал и молчал. Надо было что-то ответить. Она пересекла полмира, чтобы меня найти. А я все это время пытался ее забыть и думал, что так будет лучше для всех.

— Давай спать,- сказал я наконец. — Время позднее.

— Давай, — усмехнувшись, ответила она, — хотя, насколько мне известно, первая брачная ночь обыкновенно проходит несколько иначе.

— Ты еще слишком слаба для этого.

— Доктор, — она приподнялась на локте, — вынуждена сообщить, что вы сильно ошибаетесь. Более того, у меня есть основания полагать, что так выздоровление пойдет гораздо быстрее.

— Ну, тогда отлично, — сказал я.

* * *

Глава 11

…Нынче к семи, сказал Черепанов, ресторан на Китайской, спросить кабинет, заказан на имя господина Ли.

Ничего покупать у него я не стал. С собой у меня была небольшая сумка, и появилось ли в ней что-то новое, со стороны не разобрать.