Запертая в теле орка сокрушителя. Страница 4

–Рагга идёт, –говорю. –С тремя. Доложит к закату.

Слова приходят откуда-то из-под рёбер. Чьи-то –то ли тела, то ли памяти, которая не моя, но живёт в мышцах и костях и выталкивает звуки через горло, когда я не успеваю подумать. Воин кивает и уходит. Я стою и не знаю, правильно ли сказал. Может, Рагга должен идти с пятью. Может, с десятью. Может, не Рагга.

Ко второму костру меня зовёт горький, травяной запах. Пьют что-то из общего котла. Подхожу. Орк с разбитым носом, имени которого я не знаю, протягивает мне чашу. Деревянную, обожжённую, с трещиной. Я беру. Жидкость горькая, тёплая, пахнет хвоей и чем-то кислым. Пью. Желудок принимает. Тело знает этот напиток –глоток ровный, без задержки, без гримасы. Тело пьёт, как пьёт вождь, и я чувствую, как тепло разливается по грудной клетке, и на секунду –на одну секунду –мне хорошо.

Потом чаша пуста, и орк с разбитым носом смотрит на меня, и я не знаю, что сказать. Спасибо? Вождь не говорит спасибо. Вождь кивает –и я киваю, осторожно, только головой, без плеча, без разворота, и орк кивает в ответ, и всё нормально, и я отхожу, и колени подрагивают, но тело гасит дрожь, и снаружи её не видно.

Мортаг находит меня у центрального костра, где ещё остались воины после раздачи хлеба. Он не прячет голос, не отводит в тень –говорит громко, ровно, чтобы слышали все, кто греется рядом:

–Вождь. На южной границе трое стоят вторую ночь без смены. Они устали. Нужно сменить.

Я молчу. Мортаг ждёт. Молчание вчера сработало –но вчера было другое молчание, и я не знаю, какое сегодня. Я ищу слова и не нахожу. Тело молчит. Память молчит. Я –молчу.

Мортаг стоит. Секунда. Две. Три. Воины у костра перестают есть. Ложки замирают над мисками. Никто не смотрит на меня прямо, но я чувствую их внимание –тяжёлое, липкое, как дым. Они слышат моё молчание. Они видят, как плечи Мортага опускаются на полпальца, как он отступает назад на один шаг.

–Понял, –говорит он. Голос ровный. Сухой. Уходит.

И тишина остаётся. Не моя –общая. Воины переглядываются. Кто-то тихо ставит ложку. Кто-то отодвигает миску. Я стою у огня и понимаю: они всё решили за меня. Мортаг спросил при всех. Вождь промолчал при всех. Значит, вождь злится. Значит, дозор не сменят. Значит, вождь что-то задумал.

Ничего я не задумал. Я просто не знал, что ответить. Но теперь это знает весь лагерь.

Ирга появляется, когда я возвращаюсь к шатру. Не идёт за мной –просто стоит у входного полотнища, как будто ждала. Может, ждала.

–Вождь, –говорит она. –Хальд просил передать: кузнецу нужна руда. Возить или ждать?

–Подожди, –говорю. Не ей –себе. Нужно подумать. Руда –откуда? Куда? Сколько? Я не знаю. –Сколько осталось?

Ирга смотрит на меня. Секунду. Две. И в её взгляде –что-то мелькает, неуловимое, как искра в золе. Я вижу, что оно есть, но не успеваю схватить, понять, что именно. Не страх. Не покорность. Что-то, от чего хочется проверить себя, свои слова, свою память.

–На три дня, –говорит она. Голос ровный. –Если кузнец не врёт.

–Пусть везут, –говорю.

Она кивает. Уходит. Я смотрю ей вслед и не понимаю, что только что произошло. Она проверяла меня? Или проверяла, что я помню? Откуда мне знать, сколько руды нужно кузнецу? Откуда мне знать, кто возит? Куда?

Ирга уходит ровным шагом, и я стою, и мне хочется сесть, но сесть нельзя –вождь не садится у входа в шатёр посреди дня, вождь стоит, и тело стоит, и ноги держат, и солнце –серое, тусклое –ползёт по низкому небу.

Хлеб раздают у центрального костра. Старая орчиха –я не знаю её имени –отделяет кусок от круглой лепёшки и протягивает мне. Левой рукой. Я беру. Правой.

Она сплёвывает.

Не в лицо. В сторону. Но так, что слышат двое воинов у котла. Они смотрят. Отводят глаза. Один говорит что-то другому –тихо, коротко. Второй кивает.

Я стою с хлебом в правой руке и не понимаю. Потом –понимаю. Не той рукой. Нужно было левой. Левой –потому что правая рука вождя для оружия, для приказов, для жестов, которые Хальд сегодня утром принял за смертный приговор. Хлеб брать левой. Все знают. Все, кроме меня.

Старая орчиха уходит. Не оборачивается. Лепёшка тёплая, шершавая, пахнет золой и чем-то кислым. Я кладу её на край кострового камня. Не ем. Аппетит пропал, хотя тело голодно –оно всегда голодное, этот желудок –бездонная яма, которая никогда не заполняется, и я уже привык, что голод стал фоном, как шум реки за холмом.

У кольев –южных, не тех, где Мортаг –молодые воины меряются силой. Трое. Один –широкоплечий, с туповатым лицом, хватает другого за поясницу и тянет, и тот вырывается, и они сцепляются, и третий стоит рядом и хмурится, и все трое –молодые, сильные, глупые, и они не знают, что я стою в десяти шагах.

Тело откликается.

Не я. Тело. Мышцы предплечий напрягаются –я чувствую, как твердеют пучки под кожей, как плечи сами разворачиваются, как дыхание перехватывает –и не отпускает. Это не моё решение. Не мой рефлекс. Тело Гроннара смотрит на бой и знает. Знает, как захватить широкоплечего за горло, как выбить ногу, как развернуть и бросить. Руки помнят хватку, которой разум не обучался.

Мне страшно. Не воины страшны. Страшно то, что тело умнее меня. Тело знает этот мир, знает, как в нём двигаться, как стоять, как кивать, как пить, как хватать. Тело –правильное. А я –нет. Я –лишнее. Я –то, что тормозит, путает, берёт хлеб не той рукой, молчит не в те моменты, кивает не так.

Тело хочет драться. Я хочу домой.

Дома нет. Дома –это квартира на девятом этаже, окно на автостоянку, чайник на кухне, книги на полке. Дома –это руки, которые держали кружку, а не меч. Голос, который не командовал никем. Жизнь, в которой не нужно было знать, какой рукой брать хлеб.

Я отхожу от кольев. Воины не заметили меня. Хорошо. Плечи опускаются –медленно, не мои, тело само, и я позволяю ему, потому что не могу сопротивляться всему сразу. Не могу контролировать кивки, и шаги, и руки, и молчание, и голод, и страх, и память, которая не моя.

Костёр. Тот же, у которого утром. Хальда нет –ушёл. Миска пустая, лежит на бревне, и ложка рядом, и пепел. Я сажусь. Не на бревно –на землю, у костра. Жар сбоку, тёплый, руки лежат на коленях, тяжёлые, почти мои.

Воин проходит мимо. Тот, с которым я утром разошёлся у бревна. Он видит меня –и отводит взгляд. Не сразу. Сначала смотрит, потом отводит. Осторожно. Как будто я –вещь, которую нельзя трогать, но и смотреть долго –нельзя.

Ещё один. И ещё. Три воина за минуту, и все ведут себя одинаково. Смотрят. Отводят. Не из страха. Из осторожности. Из того, что появилось сегодня –не вчера, не утром, а сегодня, пока я ходил от костра к костру и кивал не так, и молчал не так, и брал хлеб не той рукой.

Что-то изменилось. Я не знаю, что именно. Слова? Жесты? То, как Мортаг ушёл? То, как старая орчиха сплюнула? То, как Хальд замер над миской? Может, всё вместе. Может, ничего из этого –может, они просто увидели то, что видели всегда, но сегодня решили, что видеть –опасно.

Тело знает. Плечи опускаются ниже, и я не мешаю им, потому что это –поза, которую Гроннар принимал, когда клан переставал быть его. Я не знаю, откуда я это знаю. Не из памяти –из тела. Из мышц, из костей, из тяжести, которая ложится на плечи, как ярмо. Тело говорит мне то, чего разум не понимает: клан отворачивается. Не от врага –от вождя. И когда вождь перестаёт быть их вождём, они не убивают его сразу. Сначала перестают смотреть.

Огонь в костре низкий. Пепел серый, тёплый. Руки на коленях. Чужие руки, чужой огонь, чужой клан, который отворачивается –не ненавидит, не боится, просто перестаёт узнавать. И я сижу, и тело сидит правильно, и поза правильная, и всё –правильно, кроме меня.

Вечер придёт. С ним –Рагга с донесением, и нужно будет решить, что делать с тем, что он скажет. Мортаг придёт –или не придёт –и его отсутствие будет ответом. Ирга будет рядом, и её расчётливый взгляд –рядом, и хлеб нужно брать левой, и кивать нужно головой, и молчать нужно вовремя, и всё это –не моё. Ни одного из этих умений –ни одного –у меня нет.