Запертая в теле орка сокрушителя. Страница 5

Но у меня есть тело: оно кивает как убийца, пьёт как вождь и хочет драться, когда я хочу бежать. Оно умнее, сильнее, правильнее меня –и всё ещё не моё. Почти моё.

Огонь догорает. Угли красные, низкие, и тепло уже не греет –только напоминает, что когда-то грело. Я сижу и жду ночи, как ждут приговора.

Тело сидит правильно. Поза правильная. Руки на коленях. Плечи опущены. Всё –как должно быть у вождя, который потерял клан. И я думаю: может, так и надо. Может, тело знает лучше. Может, мне нужно просто перестать мешать ему быть тем, кем оно было, и позволить этому чужому, правильному, умному существу дожить эту жизнь до конца.

А я –исчезну. Растворюсь в дыме, в пепле, в молчании, которое принимают за мудрость или за гнев. Стану тенью внутри тени.

Но пока я здесь –я буду пытаться. Брать хлеб левой. Кивать головой. Молчать вовремя. И надеяться, что когда-нибудь тело разрешит мне остаться.

Глава 4. Чужой среди своих

Ночь приходит не темнотой –запахом. Влажная земля, остывающий камень, мокрая шерсть от входа в шатёр. Где-то кашляют, и кашель длинный, рваный, на дне его что-то клокочет. Тело Гроннара не реагирует на этот звук. Оно знает его. Я –нет.

Я не сплю. Тело выспалось, и это не метафора –мышцы наполнены, сухожилия гудят тихо, как натянутые струны, и сон не идёт. Четыре часа. Четыре часа назад я лёг, и всё это время лежал на спине, слушая, как чужое сердце качает кровь. Ровно. Терпеливо. Сердце, которому всё равно, кто им управляет.

Рассвет растекается по лагерю серым молоком. Дым от ночных костров висит низко, скрывая вершины деревьев; шатры, колья и фигуры орков проступают из него по частям. Запах уже въелся в гроннарову кожу так глубоко, что никакое утро его не выветрит.

Лагерь просыпается молча: орки садятся, разминают руки, с хрустом поворачивают шеи и только потом встают. Утро здесь не для разговоров.

Ирга появляется от второго костра. Чаша в руках –деревянная, с трещиной по краю. Я уже видел эту чашу. Вчера. Похлёбка, запах жира, горькие травы. Желудок сводит, и тело откликается раньше, чем я успеваю подумать: челюсть сжимается, ноздри раздуваются. Голод. Не мой голод –тяжёлый, тупой, требовательный, голод тела, которое привыкло к утренней еде и не терпит отсрочки.

Она подходит. Останавливается в трёх шагах. Протягивает чашу.

Она подходит, останавливается в трёх шагах и подносит чашу обеими руками, ладонями вверх, отведя глаза. Теперь я понимаю: это не просто подача еды, а установленное расстояние между вождём и тем, кто служит.

Я беру чашу левой рукой.

Левой.

Вчера я сначала потянулся правой, а потом, испугавшись её реакции, перехватил чашу левой. Но Гроннар –правша: правая рука тяжелее, мозоли на ней глубже, а шрам на предплечье –от удара, который правша блокирует справа. Я уже знал это. И всё равно снова выбрал левую.

Ирга поднимает глаза. Не как обычно –мимо, в сторону, на землю. Прямо. На меня. Зрачки сужаются. Узкие, как щели, и в них –не страх, не удивление. Расчёт. Быстрый, цепкий, как хватка хищника, который увидел дичь не там, где ожидал.

Одна секунда. Одна ошибка. Годы службы, ритуалов и привычек –и я ломаю всё одной рукой. Левой. Тупой, безмозглой, чужой левой рукой, которая потянулась к чаше потому, что тело устало ждать правую.

Я понимаю это слишком поздно. Пальцы уже на глиняном крае. Чаша уже в моей руке. Ирга уже видит. И я не могу разжать пальцы и протянуть правую –это будет заметнее, чем ошибка. Это будет признание.

Я подношу чашу ко рту. Пью. Вкус тот же –жир, копчёное мясо, горечь. Но сегодня в похлёбке что-то ещё. Не трава. Не соль. Острота, которая появляется на языке и остаётся, жжёт нёбо, и я не знаю, что это. Не знаю, должно ли так быть. Вчера этого не было.

Ирга стоит. Ждёт. Глаза уже не на мне –снова в сторону, снова на землю. Но поза другая. Чуть развёрнута плечами. Чуть шире стойка. Не подчинение. Оценка.

–Воды принести? –спрашивает она.

Голос ровный. Ни одной ноты, которая выдала бы хоть что-то. Но вопрос –не тот. Вчера она не спрашивала. Вчера приносила и ставила, и это было таким же элементом ритуала, как ладони вверх и глаза в сторону. Спросить –значит дать выбор. Подчинённые не дают вождю выбор. Подчинённые делают.

–Принеси, –говорю я.

Голос Гроннара –низкий, хриплый, утренний. Я учусь им пользоваться. Короткие слова. Меньше звуков. Рот орка формирует гласные иначе –шире, глуше, и если говорить быстро, слова слипаются в рык. Медленно. Отдельно. Как камни, которые кладут один на другой.

Ирга уходит. Я стою с пустой чашей и думаю: она знает. Не уверен. Не «знает» –подозревает. Достаточно, чтобы изменить ритуал. Достаточно, чтобы проверить. Недостаточно, чтобы убить.

Пока.

День начинается с Мортага. Он подходит, когда я допиваю воду из общего ковша у центрального костра, а не из чаши Ирги. Вода тёплая, с дымным привкусом. Мортаг встаёт в двух шагах, и я чувствую его раньше, чем вижу –тень справа, запах кожи, выделанной не так, как у остальных, с добавлением чего-то кислого.

Мортаг –старый орк. Не старый по человеческим меркам –по орочьим. Шрамы на лице белые, старые, втянутые в кожу так, что кожа вокруг них темнее. Левый клык обломан на две трети. Правый –целый, желтоватый, сточенный снизу. Он не смотрит мне в глаза. Он смотрит на шею. На руки. На ноги. Считает.

–Вождь, –говорит он. –Дракх ждёт ответа.

Я не знаю, о каком ответе речь. Тело не подсказывает –оно просто стоит, и челюсть сжимается, и плечи расширяются, и я понимаю, что тело делает это само, без моего разрешения, и Мортаг читает это как то, что привык читать: гнев вождя. Подготовка к удару. Но я не злюсь. Я не знаю, что ответить. И тело не знает –оно просто занимает пространство, которое занимает всегда, когда вождю задают неудобный вопрос.

–Какой ответ? –произношу я без вопросительной интонации. Рык. Низкий, короткий. Тело умеет формировать голос так, что тот звучит как угроза, даже когда за ним нет ничего, кроме растерянности.

Мортаг не отступает. Он смотрит на мою шею. Потом –на руки. Я замечаю, что пальцы правой сжались. Когда? Не знаю. Тело сжало их без меня.

–Ультиматум Дракха, –говорит Мортаг. Голос ровный, без интонации, как отчёт. –Спорные земли к лету –или кровь. Совет ждал решения с новолуния. Новолуние прошло. Дракх не любит ждать.

Спорные земли. Ультиматум. Новолуние. Слова, которые мне ничего не говорят. План существовал до меня. План, который Гроннар знал, обсуждал, может быть, формулировал. А я –нет. И сейчас стою перед Мортагом, и тело делает вид, что думает, а голова пустая.

Я молчу. Это единственное, что я могу. Молчать. Тело помогает –молчание орка звучит не как молчание человека. Оно плотное. Тяжёлое. Заполняет пространство, как вода заполняет трюм. Мортаг ждёт. Я молчу. Секунды идут, и я чувствую, как между нами растёт что-то –не напряжение, а вес. Вес молчания, которое клан читает как раздумье. Или как ярость. Или как презрение к тому, кто смеет торопить вождя.

Мортаг кивает. Медленно. И уходит.

Я не знаю, правильно ли я ответил. Не знаю, что бы сделал Гроннар. Молчал бы? Ударил бы? Отвечал бы? Тело стоит, и челюсть каменная, и кулаки сжаты, и я не могу их разжать, потому что не знаю, как. Потому что тело решило за меня, и решение –молчание. Молчание, которое выглядит как гнев. Гнев, которого нет.

Нет. Есть. Не мой –тела. Тело злится. Не на Мортага –на ситуацию. На что-то, что я не понимаю, что-то, связанное с Дракхом, со спорными землями, с ультиматумом, который висит над кланом, как этот серый дым над лагерем. Тело знает. Тело помнит. А я –нет.

Днём Ирга подаёт воду. Не еду –воду. Кувшин глиняный, тяжёлый, с широким горлом. Она протягивает его, и я замечаю: ладони не вверх. Она держит кувшин за бок, одной рукой, и протягивает, как протягивают вещь –не подачу, а предмет. Как равная равной. Как женщина, которая передаёт воду мужчине, а не служанка, которая подносит вождю.