Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник). Страница 23

— Принесите что-нибудь из костра, — прорычал охотник на ведьм, оглядываясь на оставшихся в живых людей Вуртбада, обрабатывающих ужасную рану Мейссера. — Займетесь им позже! — рявкнул он. — Хочу, чтобы раны этой ведьмы прижгли до того, как она истечет кровью. Есть вопросы, которые я бы с радостью ей задал.

Ведьма уставилась на Тульманна.

— Я ничего не скажу, мерзавец! Свинья! — Ведьма умудрилась забыть о собственной агонии и обрушить проклятия на охотника за ведьмами.

— Штренг, пойди и приведи людей, которые следят за периметром, — приказал Тульманн, не обращая внимания на ругательства, изливающиеся изо рта ведьмы. — Скажи, пусть приготовят факелы. Хочу, чтобы это место было стерто с лица земли, когда мы его покинем.

Он снова повернулся к Чанте Фавне. Один из мужчин Вуртбада крепко держал ее, в то время как другой прижимал к кровоточащим обрубкам ее рук нож, который уже нагрелся до красного свечения.

— Я ничего не скажу! — умудрилась выкрикнуть ведьма между агонизирующими воплями.

Тульманн внимательно посмотрел на пленницу, и теперь, когда охота подошла к концу, его лицо вновь стало холодным и бесстрастным.

— Все они так думают, — сказал он голосом, в котором не было ни тени сочувствия. — Но в конце концов все говорят.

Тульманн отвернулся от Чанты Фавны и зашагал к двери хижины.

— Они все говорят, — пробормотал охотник на ведьм. — Даже когда им уже нечего сказать.

ОХОТНИК НА ВЕДЬМ

Пролог

По небу ползли темные грозовые тучи, закрывая луну и звезды, и их хмурые серые туши становились кроваво-красными там, где их касались последние слабые лучи уходящего солнца. А внизу под ними раскинулся пейзаж столь же зловещий и гнетущий, столь же напоенный темными силами и злодействами ночи. Некогда эти обширные развалины были городом, жемчужиной Остермарка, не уступавшей богатством и влиянием даже великим городам Альтдорфу и Мариенбургу, затмевавшей своим величием могучую реку, протекавшую под аркой ворот и струящуюся вдоль городских улиц. Но теперь эта роскошь осталась в прошлом, обреченная на забвение.

Блистающие кварталы ныне были разбиты и уничтожены, голые бревна, почерневшие от гари, тянулись к темным небесам, как заблудшие души, поднимающиеся из ям преисподней Кхаина.

Некогда многолюдные улицы опустели и затихли, обломки, мусор и жалкие останки непохороненных мертвецов заполнили их. Из мраморных фонтанов в затянутые ряской чаши сочилась вонючая грязная вода, а витражные окна смотрели с облезлых, потрескавшихся стен на залитые грязью аллеи. Последние следы былого великолепия вели с гнилью безнадежный бой и проигрывали его — голодная земля стремилась пожрать то, что осталось после той судьбоносной ночи.

Над стоячими водами реки Штир поднимался зловонный промозглый туман, расползался по улицам и аллеям погибшего города, грозя принести с собой кашель, лихорадку и чуму. Даже могучий Штир не выстоял под натиском зла в этом проклятом месте, и его столь сильно засыпало обломками рухнувших зданий и пирсов, что течение практически полностью остановилось, а чистые воды стали затхлыми и мутными, как жабий пруд.

Жирная черная крыса размером с терьера выбралась из трещины последней уцелевшей стены некогда великолепной резиденции торговца, ныне превратившейся в кучу обугленных бревен и осыпавшейся штукатурки.

Усы на перемазанной в грязи крысиной морде дернулись — зверь пытался разобраться в мешанине запахов, разлитой в воздухе. Принюхавшись, крыса махнула хвостом — ее привлек донесшийся откуда-то запах мертвечины. Исполинский грызун побежал вверх по насыпи из кирпичей и пепла, и круглые красные глазки заблестели в голодном предвкушении.

Неподалеку от развалин знатного дома еще одна куча обломков впивалась в ночное небо осыпавшейся кладкой и бревнами. Невозможно было сказать наверняка, что за здание стояло здесь раньше, но, судя по обломкам, явно большое и просторное. С высоты холма, который образовывали эти развалины, любой человек легко смог бы осмотреть руины далеко по сторонам, и если бы искорка мудрости направляла его взгляд, то он увидел бы и разрушенные стены, опоясывающие то, что раньше было городом, и столбы с указателями, чтобы заблудившиеся смогли выбраться отсюда в нормальный, не обезумевший мир.

Ближайший указатель торчал над огромной кучей мусора — гигантский стальной шип примерно двенадцати футов в высоту. Наверное, когда-то он служил опорой днищу кареты или килем лодки, а теперь торчал из обломков вверх, подобно указующему персту. На него было надето старое колесо от телеги; некогда яркие краски осыпались и разлетались хлопьями в нездоровом воздухе, наполнявшем город.

С колеса свисали чьи-то жалкие оборванные останки, едва прикрытые выцветшими лохмотьями солдатского обмундирования. Кем был этот человек и что сотворил, чтобы заслужить подобную участь, никто не мог сказать, никто не знал даже, был он еще жив или уже мертв, когда ему довелось так возвыситься над горами мусора.

Всю плоть со скелета уже давно склевали вороны, а последние ее остатки разобрали большие, полпальца в длину, муравьи, наводнившие многие развалины. Обрывок пергамента, на котором виднелись следы восковой печати, служил единственной подсказкой о том, кем мог быть этот несчастный и в чем заключался его проступок. Грязный дождь давно смыл все списки его грехов, когда-то записанные на пергаменте, а все, что пощадил дождь, истрепал ветер, оставив скелет коротать мрачную вечность без имени.

Жирная крыса пробежала по неровным обломкам, перескакивая с одной кучи камней на другую, и вскарабкалась по основанию железного столба — изогнутые коготки легко цеплялись за проржавевший металл. Грызун устроился на грубом деревянном знаке, который какой-то прохожий ради мрачной шутки прицепил к заброшенной виселице. Черные угольные буквы, выведенные рукой недоброго шутника и еще не стертые дождем и туманом, гласили: «Добро пожаловать в Мордхейм».

Крыса не обратила внимания на останки, болтавшиеся у нее над головой, — там уже давно нечем было поживиться. Куда больше грызуна заинтересовал новый запах, пощекотавший его чуткий нос, — запах гниющего мяса и засохшей крови.

На мгновение задержавшись на деревяшке, крыса спрыгнула обратно на землю, поспешила вниз по каменной куче и скользнула прочь вдоль одной из узких темных улочек. Зверек торопился поскорее убраться подальше, в Мордхейме даже крысы понимали, что лучше не искушать Темных Богов, задерживаясь на видном месте на этих проклятых улицах.

В нескольких десятках ярдов от того места, где зловещий знак приветствовал случайных путников, послышались звуки борьбы. Когда-то, наверное, здесь собирались сливки городского общества, чтобы похвалиться модными нарядами и посплетничать, целыми днями праздно наблюдая, как по реке проходят корабли.

Но теперь подобному легкомыслию не осталось места в Мордхейме. Площадь, как и весь остальной город, пришла в запустение. Здания бессильно привалились друг к другу, словно в поисках поддержки, три из них и вовсе рассыпались в мелкое крошево, будто чья-то огромная рука расплющила их могучим ударом.

Площадь имела ярдов сорок в ширину, но на ней нельзя было найти и дюйма, не тронутого гнилью и разрушением. Крохотный садик, заботливо обустроенный в центре, задушили сорняки, ствол старого дуба, закрывавшего клумбы от солнца, искривился и выгнулся. Казалось, из гнилого, больного дерева смотрят зловещие лица, и, хотя голодные вороны-падальщики собирались на обломках двускатных крыш у самой площади, слететь на изувеченные ветки дерева они не торопились.

Плитка мостовой потрескалась и раскололась, и сквозь трещины пробились чахлые желтые сорняки.

Крыса сморщила нос, обнюхав алые пятна, ведущие к площади, лизнула скользким розовым языком солоноватую жидкость. Голодный грызун снова принюхался, пытаясь понять, еще слишком рано или уже слишком поздно идти по следу, чтобы поживиться чем-нибудь. Звуки лязгающей стали подсказывали, что слишком рано, и крыса с почти удрученным видом юркнула обратно в забитый щебнем водосток.