Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 23
Цаца чувствовала себя в незнакомой обстановке скованно. Она огляделась: вдоль высокого витража с видом на улицу Горького выстроились в два ряда светлые полированные столики с цветными салфетками, официанты в нарядных красно-белых национальных болгарских костюмах, спокойная взрослая публика поглощает свои комплексные обеды за один рубль двадцать копеек. Из динамика неназойливо звучит национальная болгарская музыка.
Даша, вальяжно откинувшись в кресле, курит Marlboro, пуская колечки дыма. Большое круглое лицо её светится, как всегда, добротой. Даша, привычным жестом поглаживая Цацу по руке, вздыхая и покачивая головой, говорит, что, наверное, «жизнь ещё Цацу не достала», если она всё ещё и не курит, и не пьёт, как все. Но за дружбу-то надо выпить! Такой случай! Что она её, дурочку, очень любит и хочет всё-таки кое-что рассказать…
Они выпили — и опять, как тогда в общежитии, у Цацы всё поплыло в глазах: официантка со скворчащей горячей сковородкой, Даша, проворно хватающая сочное баранье рёбрышко. Она обгладывает его и, обсасывая косточку, причмокивает и говорит, говорит…
Что она Вадима знает давно, ещё до того, как они с Ниной встретились у репетитора Марка Яковлевича, тоже, как оказалось, приятеля Вадима. Когда Даша приехала в Москву, у неё с Вадимом почти год была любовь. Но он, как говорится, «поматросил и бросил», но не совсем — они изредка встречались…
Но теперь Даша просит у Цацы прощения, говорит, что дрянь она подлая! Что это она её, Цацу, с Вадимом познакомила, и в Химках он появился не случайно. Даша тогда злилась, что он её бросил, и в сердцах, нечаянно, просто чтобы досадить, рассказала ему, что у неё есть подруга — чистое, нежное создание. Раззадорила Вадима, что ему такая «целочка» никогда не обломится. Кишка тонка! Тогда Вадим ответил, что он сможет уговорить любую. Поспорили. Условились, что Даша устроит им «неожиданную» встречу. Но когда её, Цацу, увидел, сам и втюрился! Что ей, Даше, непонятно, чем это Цаца его взяла?
— Посмотрела бы ты на себя! Кожа да кости! На ридной Украйне, где я в детстве жила у родных, про таких говорят: «Шо это за дивчина така? Малэнька, худэнька!». — И Даша кривляется: втягивает щёки и закатывает глаза.
Цаца смотрит на подругу, слушает её и отказывается верить…
В ярко подведённых чёрным карандашом глазах Даши светятся то ли пьяные, то ли злобные огоньки. Подруга говорит, что ей непонятно, ну почему это все мужики стараются ей, Цаце, услужить: то староста группы, когда она болела, лекции под копирку для неё записывал и лабораторки делал. То на летней практике на заводе в Чапаевске, когда Цаца, как «принцесса на горошине», наотрез отказалась, как все, спать на раскладушке в общежитии завода, комсорг Бачурин где-то раздобыл для неё кровать.
Гуща уплетает со смаком мясо, пьёт и рассказывает, что, когда Цаца «залетела», Вадим позвонил ей и попросил договориться об аборте. Знал, сукин сын, что она, Даша, не сможет ему ни в чём отказать! Что, когда она делала аборт, её никто не провожал, не утешал. Это, мол, её проблемы! А Цацу надо поддержать, она у нас слабенькая, её надо опекать. Что после аборта Цацы Даша его почти вернула и вдруг узнаёт, что Вадим женился и лучшая подруга переехала к нему. Ну это обидно! А ей в общаге живи! Даше он никогда не разрешал у себя оставаться.
— Тю-у-у, а помнишь, как ты плакалась мне, что разводятся родители? Скажите, какое горе! А знаешь ли ты, что я вообще никогда своего отца не видела? Что мать у меня живёт на вокзале, а работает проводницей и спит с милиционером? Что-о, из деликатности не спрашивала? Ну интеллигентка вшивая. В этом вы с Вадимом похожи! Ну ничего! Я, как видишь, живу — не тужу! Тоже нашла мужа. Он дипломат, сейчас в заграничной командировке. Шмотья навезёт!
Даша засмеялась, но смех перешёл в истерический плач. По набелённому лицу подруги текли чёрные слёзы. Большие плечи её затряслись, и она визгливо запричитала:
— О-ой, больше не могу! К чё-ёрту эту подлую жи-изнь!
Цаца как загипнотизированная смотрела в жующий рот подруги и не могла вымолвить ни слова.
В пустом зале ресторана никого, кроме них. Около пяти вечера. Ресторан уже надо закрывать на санитарный час, но повара и официанты наблюдают из-за портьеры выхода из кухни в зал и не решаются прервать разыгравшуюся на их глазах драму молодых женщин.
Цаца как на автопилоте поехала на Миусскую к тёте Ветте, поздравила её с днём рождения, помогла нарезать салаты и даже, чтобы не огорчать тётю, посидела немного с родственниками за праздничным столом.
Нина приехала домой на Краснохолмскую набережную, достала из буфета бутылку с коньяком и стала пить прямо из горлышка. Даже не пить, а вливать в себя эту ужасную обжигающую жидкость со слабым запахом спирта и раздавленных клопов.
Цаца решила немедленно отравиться насмерть.
Её доконала последняя капля: одна из родственниц, лошадиноподобная Зойка, вышла Цацу проводить к лифту и язвительно сказала:
— Что же ты не привела на тётин юбилей своего мужа? Наверное, нет у тебя никакого мужа! — И сделала злорадное лицо.
Да — нет! Нет ничего — ни подруги, ни мужа, ни любви, ни семьи, ни Алёнки… ни самой Цацы. Есть только одно страдание, боль и стыд. Одна мука, а не жизнь. Так больше продолжаться не может. Она не могла с этим кошмаром справиться и с остервенением вливала в себя этот коньяк, давясь и отплёвываясь. Глотала и глотала, пока не упала на пол. Всё поплыло перед её глазами, и вдруг в комнату в раскрытую форточку влетела птица и обернулась Иваном-царевичем. Он склонился над ней — это оказался Пеппино. На Цацу смотрели его светлосерые, широко раскрытые, влюблённые в неё глаза. Пеппино нежно прошептал: «Моя фея» — и в первый раз поцеловал её в губы. Цаца в порыве страсти случайно схватилась и потянула за конец скатерти. И тут ей на голову свалилось что-то тяжёлое, и она отключилась.
На следующее утро Вадим зашёл в квартиру, думая, что её нет дома, и… обнаружил Нинон, лежащую на полу без сознания с каплей крови у виска, рядом валялась бутылка коньяка и старинная чугунная кофемолка.
Через два дня Цаца вытащила из шкафа все свои вещи. Затем достала из круглой металлической коробочки для шитья из-под английского печенья ножнички и принялась аккуратно, один за другим спарывать все бантики с платьиц, юбочек, кофточек и бросать их на тахту как попало. Когда всё было закончено, она уложила чемодан, надела пальто и чёрный берет и, взглянув на себя в зеркало, взялась опять за ножницы и спорола с берета самый последний — чёрный бант. Она швырнула и его на тахту, он упал не рядом с другими, а отдельно.
Цаца в последний раз взглянула на тахту-«аэродром» — их с Вадимом супружеское «ложе любви», превратившееся для неё в «ложе страданий», а теперь усеянное цветными бантиками. На эту «сюрреалистическую» картину глубокомысленно взирали со стены «иконы» поколения семидесятых — кумиры советской интеллигенции — Высоцкий и Хемингуэй.
С чемоданом и старыми деревянными лыжами Цаца навсегда покинула комнату на Краснохолмской набережной. Она возвратилась в Измайлово, где, кроме младшей сестрёнки и мамы, теперь вместо папы поселился ненавидящий её отчим.
Озари стон ночи улыбкой,
И стан твой гибкий
Обниму любя.
До зари, до утра прохлады
Я петь серенады
Буду для тебя!
10
Она развелась с Вадимом в том же ЗАГСе, где зарегистрировалась.
Вадим не хотел развода, даже приезжал просить прощения, но Цаца отказалась с ним разговаривать. Он почему-то на что-то надеялся, но в ЗАГСе во время развода Цаца так ни разу и не взглянула на Вадима. К тому же с Цацей на развод для поддержки увязалась её мать, чтобы охранять её от «негодяя», как она выразилась.