Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 22

Но не получилось — не успела!

Да и некуда было уходить! Не на улицу же!

Мать сказала Цаце, что её возвращение в квартиру в Измайлово не понравится отчиму и что нечего осложнять всем жизнь. Цаца кинулась к тёте Ветте, та предложила ей снять комнату, пообещала похлопотать и даже помочь деньгами. Ужасно то, что Цаца никому не могла объяснить причину своего разрыва с мужем.

Время шло. Вадим не появлялся и не звонил. Он поселился у друга Стасика, пока его жена оставалась в Крыму, где лечилась от бесплодия в санатории «Саки».

И всё-таки он застал Цацу врасплох!

Однажды он, выпив для храбрости, приехал на Краснохолмскую набережную, открыл ночью дверь своим ключом и с каким-то мстительным сладострастием насильно овладел Цацей.

Почему она не вырвалась и не убежала? Она что, должна была выбежать ночью на улицу и оказаться жертвой случайного насильника или убийцы? Цаца, конечно, максималистка, но не настолько же она глупа! Испугалась, поколебалась, но покорилась.

В эту ночь Вадим чуть не плача уверял, что не может больше без неё жить, хочет остаться с ней навсегда, просит забыть Крым. Но в ответ — испуганное молчание и пустой взгляд. Утром Вадим, нервно поигрывая кадыком, сказал, что поживёт ещё у друга, а она может оставаться на Солянке, пообещал больше не приходить и, оставив денег, ушёл. Хотя Цаца чувствовала себя совершенно растерянной и раздавленной, последнее — веер красных десяток на столе — её почему-то особенно покоробило.

В первый момент, когда Вадим ворвался к ней ночью, ей казалось, что она умрёт на месте от презрения к нему, а после близости сгорит от отвращения и к нему, и к себе. Но ничего этого не произошло… «Небо не обрушилось!» Она осталась жива: ходит в институт, навещает в больнице любимую тётю Ветту, решает, но пока безуспешно «квартирный вопрос».

Цаца проживала жизнь в каком-то оцепенении.

А за окнами стояла осень, но ни Нина, ни Вадим её не замечали.

Осень года, как и осень человека, может показаться и красивой, и неприятной.

Всё зависит от того, какими глазами мы смотрим на стареющего человека или на осенний пейзаж.

Если мы смотрим с любовью, то любая внешность или вид воспринимаются как удивительно прекрасные. Человек-осень иногда восхищает нас нажитой мудростью и добротой, но чаще раздражает занудством и вредностью.

Один и тот же осенний пейзаж поражает своей изменчивостью. Перед нами то яркая картина маслом, пламенеющая радостными красками, то нежная акварель чистых тонов, навевающая грусть мглистыми далями, проступающими сквозь прозрачную вуаль дождя.

Кажется, что приход осени и радует, и пугает красавицу-землю.

Её пышные волосы, лиственные леса, сначала желтеют, а потом совсем облетают. Почти как волосы человека в старости — сначала седеют, а потом выпадают.

Конечно, временами земля грустит: плачет дождями, злится резкими порывами ветра. Она в отчаянии и со страхом иногда даже думает, что за ночными заморозками и весёлым первым снегом придёт не зимний сон, а смерть. Но когда выглядывает из-за туч солнышко, земля верит, что непременно придёт весна и её разбудит.

Как правило, в начале осени у земли хорошее, приподнятое настроение, как у красотки, выходящей с новой потрясающей причёской от любимого парикмахера по имени Творец.

— Ах, как хороша! — восклицает она, улыбаясь, глядя на себя в бесконечные зеркала озёр и рек.

Вадим не сдержал слов никогда не появляться на Краснохолмской набережной. Он пришёл так же неожиданно ещё… и всё повторилось, как и в первый раз…

Странно. Постепенно страдание, которое она испытывала, хотя и не прекратилось, но ушло внутрь. Цаца сердцем и умом чувствовала презрение к мужу, но её тело и на этот раз предательски повело себя иначе.

К удивлению Цацы, тело стало той свободной от душевного страдания податливой зоной, которой нет дела до оскорблённого достоинства. Тело будто бы зажило автономной жизнью и теперь стало ощущать вкус — неизведанный ранее вкус мужчины. То, чего Цаца не испытывала, когда была влюблена в Вадима, настигло её именно теперь, когда она разлюбила, и оно, её тело, не желало обращать никакого внимания на голос разума.

Утром она клялась себе завтра же уехать от позора куда глаза глядят. Но временами её стала посещать мысль, что, может, Вадим и не виноват, что история в Крыму ей приснилась. Перед сном она ловила себя на мысли, что и боится, и ждёт его прихода. Но если раньше близость разрушала её высокие чувства, то теперь, наоборот, оборачивалась для Цацы постыдной зависимостью, властью тела над «несокрушимым духом».

А Вадим? Старался спастись от незримого присутствия Цацы в своей жизни. Он с головой ушёл в работу, дневал и ночевал в лаборатории, и наконец экспериментально стали подтверждаться его теоретические выкладки. Материал на докторскую так и валил на зависть Туркину. Но теперь, когда Нинон отвернулась от него, и успехи в работе не приносили удовлетворения.

Он буквально на своей шкуре оценил правоту слов старика Хемингуэя: «Ни одна жизненная победа не затмит собой поражение в любви!» Вадим попытался даже пить, как все мужики, но от этого ему становилось ещё хуже. Стоило ему остаться одному, как он мысленно, как наваждение, видел глаза Нинон. Этот её взгляд, сначала тот ласково-покорный, а потом нынешний презрительно-равнодушный, преследовал его.

Вадим встречался с разными случайными женщинами. Иногда виделся с Дашкой. Но это требовало ответных мер. Хотя сердечная беседа с Дашкой ему очень душевно помогала, потом она своим слишком бурным темпераментом и грузным телом подавляла его в постели.

Тоска по Нинон иногда становилась невыносимой. Он задыхался то от нежности и любви, то от ненависти, желания причинить ей боль, отомстить за свои мучения. И тогда он, как вор, пробирался к ней в постель, а уходя, оставлял деньги, как девке, чтобы унизить.

Вадим страстно желал вернуть её всю целиком, а получал в те редкие ночи только тело, но оказалось, что этого совершенно недостаточно. А куда ему утром спрятаться от её презрительного, скользящего мимо взгляда? Уж лучше бы ненависть, чем не оставляющее надежд равнодушие!

Если раньше Вадим думал, что, женившись, он просто добавляет к своей коллекции редкий экземпляр, то теперь оказалось, что куколка Нинон — его судьба. Только она, душевно холодная и эгоистичная, восторженная и ранимая, но прелестная, хрупкая, и есть тот самый, наконец-то с таким трудом найденный и утраченный им идеал женщины-ребёнка!

9

Как-то в начале зимы Цаца зашла в кулинарию при ресторане «София» на Маяковке купить что-нибудь вкусненькое для тёти Ветты на юбилей и в очереди случайно встретила Дашу. Её она после лета видела только мельком. Подруга теперь училась на другом факультете.

Даша первая увидела Нину и закричала на всю очередь:

— Тю-у-у! Дольская! Какие люди! Кого мы видим! Кого мы лицезреем! Иди скорее! Граждане, мы вместе, это моя сестра! Говори скорее, что тебе взять? Девушка, пожалуйста, дайте еще тортик «Наполеон»!

Даша выглядела шикарно, как киноактриса или модель из журнала Burda: в модной дублёнке, в высоких дорогущих импортных сапогах чуть ли не из крокодиловой кожи.

Подруга не без злорадства отметила, что Цаца одета, как говорится, «скромненько, но со вкусом»: старенькое красненькое аккуратненькое приталенное пальтишко оторочено куцым белым искусственным мехом «а ля снегурочка», на ногах тоже старые, но начищенные немодные чёрные сапоги с каблуками «копыто». Но кокетливо надетый на бок огромный вязаный чёрный берет с бантом в сочетании с тёмно-русыми вьющимися волосами и большими, будто испуганными глазами придавал облику Цацы совсем не жалкий, а наивный и трогательный вид. Даше она чем-то напомнила пажа из спектакля «Золушка», который та видела в детстве.

Гуща предложила отметить встречу сейчас же, не откладывая. Она схватила Цацу за руку, и через пять минут подруги оказались в зале ресторана «София». Даша уверенно подозвала официантку и заказала им по сто грамм водки и порцию на двоих барашка в кляре.