Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 15

— Даша, денег нет. Я тебе говорила, что родители разбежались. Папа вчера вечером заскочил. Жаловался, ругал маму и съел всё, что было в холодильнике. Хорошо, что хоть магнитофон принёс, а то сегодня мы были бы без музыки.

— Тю-у-у, ты только примерь, я тебя уверяю, что снять их ты не сможешь… Мне рассказывали, что в одном проектном институте бабы так обезумели, примеряя «недельку», спрятавшись за кульманы, что от этого занятия их не смог оторвать даже директор института. Деньги отдашь со стипендии. — Она поцеловала подругу. — Ну, мне пора! Пока! — И ушла, деловито постукивая каблуками.

Сестрёнка спала. А Нина не могла заснуть. Она ворочалась, потом замерла и стала смотреть в незашторенное окно. Ясная безлунная ночь. В вышине, на чёрно-синем холодном шёлке неба слабо мерцает одинокая звёздочка. Нина пригляделась и вдруг увидела рядом ещё одну, почти незаметную, которая то появлялась, то исчезала… В небе мерцали уже не одна, а две звезды… «Это хороший знак!» — подумала Нина.

Ей так стало жаль всех-всех: и Дашу, и Мусю, и родителей, и себя, и особенно Вадима, что захотелось прямо сейчас, в час ночи, позвонить ему и чем-то утешить. Она вспомнила, что в их институте в вестибюле висела самодельная афиша: «Студенческий устный журнал № 10. Поёт Владимир Высоцкий! Цена билета — 30 копеек». Она решила, что завтра непременно пригласит Вадима.

Только Нина об этом подумала, как зазвонил телефон. Знакомый бархатный голос. Он взволнован, не может уснуть, думает о ней, извиняется за вчерашнее, уверяет, что просто не знает, что на него нашло, что готов на коленях умолять простить его. Тут в трубке раздался то ли хохот, то ли рыдание, и Нина почувствовала, что он вправду упал на колени. Нина в растерянности молчала. Вадим тоже. Долгая пауза, и тут он бодрым голосом приглашает её в Театр на Таганке!

В театр! Она обожала театр! «Таганка» — самый модный авангардный театр режиссёра Любимова, где играют такие артисты, как Борис Хмельницкий, Алла Демидова, Владимир Высоцкий… — у Ниночки захватило дух от этих имён.

Цаца по статьям в «Литературке» знала всех артистов театра, но ни одну театральную постановку ни разу не видела, потому что билеты туда достать не было никакой возможности.

«Вот он какой! Настоящий рыцарь! Он всё для меня готов сделать!» — подумала Нина, и ей вдруг стало сладостно и жутко, как на качелях в самой верхней точке полёта. Она радостно ответила:

— Ну что ты, я нисколько не сержусь. Я сама хотела тебе звонить, но ты опередил меня! Знаешь, у нас в институте на днях будет выступать Высоцкий в «Устном журнале». Хочешь, пойдём, раз ты его так любишь?

На душе у неё стало светло и радостно, будто она только что случайно приоткрыла заветную дверь в сказочную страну счастья.

Она мгновенно, счастливая, заснула с улыбкой на лице. Нине снился в облике Вадима — актёра Бортникова — герой пьесы Розова — массовик-затейник дома отдыха. Герой, внешне весёлый и беспечный, но в душе мятущийся и страдающий, как «грустный белый клоун».

Цаца никогда не была поклонницей Высоцкого, чей хриплый, надрывающийся голос звучал у неё за стенкою, у Клюевых, и из всех окон не только в Москве, но и по всей стране. Она любила эстраду. Цаца считала, что голос у Высоцкого некрасивый, грубый. «Так, наверное, поет пьяный зэк, только вышедший на свободу из тюрьмы» — ей стыдно признаться себе, что в голову приходят такие мысли. Тем более что песни Высоцкого постоянно крутили в квартирах на полную мощность на магнитофонах «Яуза» и «Маяк», но записи были очень плохого качества, и слова трудно разобрать. Нине казалось, будто артист не поёт, а воет от боли. Ей даже его было жалко.

На улице перед институтом толпился народ: студенты, выпускники, аспиранты, преподаватели. Дул осенний холодный ветер, и многие кутались в синие или коричневые плащи и пальто — ширпотреб от фабрики «Большевичка». В моде был мохер. Мужчины щеголяли яркими клетчатыми красно-чёрными и сине-чёрными шарфами, а девушки — искусно связанными шапками, тоже чаще красными, но попадались и розовые, белые и голубые. Нина обратила внимание на примечательную троицу, стоявшую особняком: двое высоких красивых парней и длинноногая блондинка, на них элегантные, только входящие в моду заграничные плащи-болонья.

У входа в институт спрашивали, нет ли лишнего билетика. Но когда Нина с Вадимом поднялись на второй этаж, к актовому залу, то с удивлением обнаружили, что огромные двухметровые дубовые двери сняты с петель и в зал можно пройти без всяких билетов. До концерта оставалось ещё десять минут, а огромный старинный круглый зал был битком забит людьми: они стояли вдоль стен, в проходах, сидели на ступеньках и даже по краю сцены, куда Вадим и усадил тоненькую Ниночку, подвинув какого-то патлатого студента, а сам ушёл искать места.

И вот под рёв и крики публики Высоцкий появился. Одет по последней моде: в узких расклешённых книзу брюках, длинноносых ботинках, фигура ладная, спортивная, сам рыжий, лицо совершенно невыразительное.

Он стремительно влетел на сцену, как комета, расчехлил гитару, оглядел зал долгим, бесконечно добрым взглядом (Нине даже показалось, что он посмотрел именно на неё), затем удовлетворённо глубоко вздохнул, взял аккорд и запел…

Ночь, поле, звёзды и ветер. Мчится Русь-тройка во весь опор с цыганами и бубенцами. И этому бегу конца нет и края. Но вот будто доскакала Русь-тройка, нет больше сил, устала мчаться по бездорожью и буеракам, и возница просит, почти умоляет: «Чуть помедленнее, кони». И такая в этом голосе тоска забубённая, похмелье после угара и поэзия. Возница устал, но что-то кони попались привередливые, не слушают. Недовольно фыркают. И его же чуть охрипший, словно от простуды, голос, будто возница пошёл на постоялый двор и просит: «Протопи ты мне баньку по-белому…»

Он вспоминает жизнь свою непутёвую, «путешествие в прошлое», где его семнадцать лет на Большом Каретном, вспоминает, как он жил со своей матерью и батей, как он, дворовая шпана, рос. Потом сорвался, затосковал, уехал в Магадан, шоферил, загремел под фанфары, выколол Сталина на правой груди, татуировочку. Эх, жизнь-копейка, зэка Васильев и Петров зэка.

Ну что, возница, где твоё детство, где любовь? Или ты всю жизнь любил ту, которая в Париже, и ненавидел того, кто с нею раньше был? И вот жизнь течёт, как застолье, кругом клоуны ли, братья-разбойники, или те, в болонье, которые у входа, то ли опера, то ли друзья, не понять, не разглядеть. Жизнь как будто обложила его, как волка. И выхода нет. Только любовь и осталась, как память, только огромное поле любви. И посреди этого поля — он, Высоцкий, единственный и неповторимый.

Маленький человек с большой гитарой и кровоточащей раной, истекающей любовью ко всем униженным и оскорблённым…

В одиночку он преобразил людскую массу огромного зала в единого человека, дышащего в такт гитаре и его магическому голосу.

И Нина всей душой чувствовала себя неотъемлемой частичкой единого существа. Казалось, что в зале сидят только родные люди, которые, как по волшебству, наконец обрели вожделенную свободу, что все вдруг поняли что-то такое главное в их жизни и наверняка теперь будут так любить друг друга, что уже никогда не посмеют никому причинить зло.

Высоцкий пел песню за песней, будто не зная усталости, чуть не до ночи, пока не рухнул как подкошенный от изнеможения на пол сцены прямо под ноги Нины, где она сидела. Его под крики толпы вынесли из зала и усадили в машину. Нину в толпе чуть не задавили, когда безумные поклонники хотели дотронуться до своего кумира.

Вадим разыскал Нину и проводил на метро до дома.

С этого дня они с Вадимом стали встречаться почти каждый день.

Да, Вадим был намного старше неё. Но он так выгодно отличался от Ниночкиных сверстников — студентов-мальчишек. Они, дорвавшись до взрослой жизни, пьянствовали ночами в общежитии, а потом спали на лекциях. И вообще, вели себя нагло и вызывающе — гоготали, сквернословили и за глаза дразнили Нину монашкой, чистюлей. Она, мол, ни с кем из них не встречается — брезгует ими, не курит и не пьёт — не хочет поддержать их компанию.