Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 14

Были на даче и дети. Вадим вдруг живо вспомнил, как заносчивые двоюродные сёстры и братья постоянно унижали его, сына провинциала из Воронежа. А уж после того, как позже случайно раскрылась ужасная правда о том, что его мать, майор-переводчик, работавшая во время войны на Лубянке, официально отказалась от мужа, когда тот попал в плен к немцам, семья брата отца прервала с его матерью всякие отношения, и Вадим никогда больше их не видел.

Как давно это было! Многие из них покоятся на Донском кладбище, а некоторые даже на Новодевичьем.

Вадим так расчувствовался, а потом разнервничался, что у него чуть ли не подкатили слёзы и он невольно уткнулся лицом в детскую спинку Муси.

От этих воспоминаний его оторвала Цаца, приглашая всех к накрытому столу.

За столом царила атмосфера беспечного веселья и всеобщего счастья, что возможно только в юности. Счастью не было конца и краю. Цаца радовалась тому, что она, как взрослая, принимает гостей и за ней явно ухаживает Вадим. Даша млела от того, что она — самая шикарная и модная. Вадиму нравилось, что его Цаца — такая умница и красавица. Ну а Петя, тот весело и много пил и закусывал. Он навалил себе в большую тарелку сразу целую гору всего: и Нинин винегрет с салатом, и Дашиных пирожков, и свежей колбаски, и сыра, и квашеной капусты. За столом пили, чокаясь, с длинными тостами за новоявленных студенток, за милых дам сладкое токайское и кислый рислинг, с жаром обсуждали то тайны Бермудского треугольника, то инопланетян, смеялись над остротами Вадима, по-доброму подтрунивали над бурным темпераментом Даши и застенчивостью Цацы, умилялись непосредственным суждениям Муси. Но особый успех имел Петя-йог. Он на шесть минут задерживал дыхание и умел шевелить ушами и бровями. Не обошлось без танцев под магнитофонные записи «Бони М», Анны Герман, ВИА «Ариэль»: пары то медленно топтались на месте, колеблясь в такт музыке, почти обнимая друг друга и томно глядя глаза в глаза, то скакали в ритме шейка или буги-вуги, высоко поднимая ноги.

Правда, в конце вечера Петя-йог переборщил с фокусами, когда по-настоящему отгрыз кусочек от чешского хрустального фужера. Фокус не имел успеха. Петя сам расстроился и даже ушёл. Даша почему-то с ним не пошла, а решила остаться и почитать Мусе сказку на ночь.

Когда за Петей закрылась дверь, в наступившей тишине все услышали, как из соседней квартиры понеслись громкие хриплые звуки блатных песен. Цаца, поморщившись, сказала, что соседи Клюевы почти каждый вечер травят её Высоцким и теперь спокойно чаю не дадут попить. Когда она с чайником вошла в комнату, то обнаружила, что Вадим сидит за столом бледный, нос заострился. Он ей показался старым.

Вадим недобро взглянул на Цацу и вдруг протянул ей в лицо, чуть ли не под нос фотографию, неизвестно откуда взявшуюся. Он торжественно сказал, не своим бархатным, а чужим деревянно-глухим голосом, что Владимир Высоцкий выше Пушкина, потому что он ещё и поёт!

Цаце, как восторженной натуре, многое казалось или невыразимо замечательным и прекрасным, или ужасным, обидным и несправедливым. Она безоговорочно верила телевизору и наивно полагала, что самое «главное искусство» ей показывают только на «голубом экране». И конечно, на эти слова Цаца резко ответила, что это уж слишком! Как он посмел какого-то артиста сравнить с первым поэтом России! Что голоса у Высоцкого вообще нет, а действительно поют Георг Отс, Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, наконец Карел Готт, Бисер Киров! А Высоцкий — самодеятельность!

Цаца передохнула от длинной страстной тирады и уже спокойно, указывая на фото артиста тоненьким полупрозрачным пальчиком с овальным ноготком, сказала, что его Высоцкий маленький, щуплый, некрасивый!

Тут Вадим вдруг побледнел и сказал, что она Высоцкого вживую и не видела, и не слышала. Только благодаря Высоцкому он выжил на Севере, в тайге, в Плисецке, в этом аду, где зэки охраняют спецобъект! Он запнулся, сделав жест рукой, как бы зажимая рот, испугавшись, что сказал лишнее. Затем махнул рукой — мол, а-а, всё равно! И только поэтому он её, Цацу, прощает… И вдруг, уже потеряв всю интеллигентность, угрожающе на неё посмотрел и прокричал:

— А-а-а, была бы ты парнем… — При этом его умное, тонко очерченное лицо исказилось до неузнаваемости и покрылось красными пятнами, нервно задвигался большой кадык. Вадим затрясся всем телом и стал похож на гадкого, злого индюка. Он внезапно резко вскочил, опрокинув на столе вазочку с вареньем из апельсиновых корочек, уронил с грохотом стул и, взглянув на Нину отчаянным полубезумным взглядом, выбежал вон из квартиры.

На шум прибежала Даша. Цаца стояла испуганная, прислонившись к косяку раскрытой двери. Она, уставившись в пространство широко распахнутыми удивлёнными глазами, повторяла полушёпотом:

— Он псих, псих, псих!

Подруга усадила её за стол, налила ей чаю и, быстро наведя порядок, села напротив и, подперев полными руками в дешёвых вульгарных кольцах большое дебелое лицо, участливо, душевным, тягучим, как мёд, голосом стала выспрашивать:

— Тю-у-у, рассказывай, что произошло? Я-то думала, что вы тут, как голубки, целуетесь. Приставал? Ты что, его выгнала?

Нина расплакалась. Немного успокоившись, она рассказала, в чём дело, но про «объект» в Плисецке сознательно умолчала, боясь повредить Вадиму. Такие были времена.

Даша, как могла, утешала Цацу. Она поведала, что поговаривают, будто в армии Вадим чуть не двинулся умом, чуть ли не из петли его вынимали! Тю-у-у, все его считали таким умным: как же, отличник, чемпион по шахматам, а он оказался форменным дураком. Обиделся, что его якобы по пятому пункту не приняли в МГУ, и вместо того, чтобы поступить в какой-нибудь институт попроще — железнодорожный или строительный, загремел в армию со своим длинным носом и зрением минус шесть. А он совсем и не еврей, это она точно знает.

Потом, увидев, что сболтнула что-то не то, сказала, ласково погладив подругу по руке:

— Тю-у-у, не переживай. Может, это слухи. После армии Вадим благополучно поступил на физтех и окончил его. Теперь учёный. Ну сорвался мужик, с кем не бывает! — Потом подумала и добавила серьёзно со вздохом: — Зато Вадим не пьёт!

Подруги помолчали, думая каждая о своём. Вдруг распахнулось окно, штора взметнулась вверх и забилась в порывах осеннего ветра. Нина захлопнула фрамугу и посмотрела на улицу. В лунном свете большой старый каштан с редкими бурыми листьями казался ей сказочным чудо-деревом с серебряными яблоками.

Даша же оглядывалась вокруг и не хотела себе признаться, что завидует Цаце, которая живёт в такой шикарной квартире: коридор, кухня, ванная, туалет, чулан, две просторные комнаты, обставленные югославской модной мебелью. Она жила в общежитии. Вот была бы у неё такая квартира, она бы и горя не знала. И к тому же у Цацы и родители молодые, красивые, и сестрёнка такая душка, и даже есть бабушка с дедушкой, а по выходным Цаца на дачу ездит. А у неё только мама и тётка. Не хотелось Даше уходить! Как же у Цацы хорошо, покойно, по-семейному.

Тут она вспомнила о «деле» и застрекотала:

— Тю-у-у, чуть не забыла! Слушай, тебе не нужен лифчик? Жаль! Франция! А мохер? Нет? Ну возьми хотя бы польские трусики «неделька» — семь штук, твой размер, совсем недорого. Тю-у-у, а колготки с люрексом из Польши? Дорогие, но уходят влёт. Для тебя как раз осталась одна пара маленьких — никому не лезут! — Даша задрала подол короткой модной югославской юбки из «Берёзки» и, кокетливо покрутив перед Цацей полной ножкой, обтянутой переливающимся серебром эластиком, сказала: — Вот, побачь, как на мне! Нет, не надо?

По квартире, как на Новый год серпантин и ёлочная мишура, летели «неделька» и лифчики…

Этой выставкой-продажей «дамского счастья» успокаивала Цацу сердобольная Даша. У неё была своя «девичья» печаль: Петя-йог никак не подходил ей в женихи! Глотать бокалы и шевелить ушами он умел как фокусник Эмиль Кио, но этого мало! Надо ещё и московскую прописку иметь.

Даша порылась в сумочке, выложила на столике в прихожей коробочку с «неделькой». На что Цаца ей сказала: