Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 16

— Тоже мне, не чувиха, а цаца какая-то! — слышала Нина, как говорил про неё один самый наглый из них, по кличке Папа.

Девчонки-сокурсницы, особенно иногородние, тоже не жаловали Нину Дольскую и даже прозвали её Цацей. Они удивлялись, выговаривая Гуще, почему она, Дашка, такая компанейская, своя в доску, всегда защищает эту Цацу, воображалу с бантиком. Как вообще можно дружить с такой гордячкой. Она корчит из себя графиню. На лестнице с ними не курит, не выражается, не толкается, как все, в буфете и даже, как маменькина дочка, ходит в столовую, где обедают в основном только аспиранты и преподаватели.

В этой столовой с Цацей однажды произошёл неприятный случай.

Нина избегала ходить в студенческий буфет, так как не отвыкла от домашней пищи и не могла проглотить ни каменный творожный сочник, ни разбавленный кофе. (Кофе она вообще никакой не выносила, а чая ей в очереди никогда не доставалось.) Поэтому Цаца себя иногда баловала обедами по четвергам вместо лекций по истории КПСС — их она беззаботно пропускала, надеясь, что с её памятью такую ерунду можно перед экзаменом за день выучить.

Как-то раз, в четверг («всесоюзный рыбный день»), она набрала на обед целый поднос: салат из морковки, мутную уху, серые рыбные тефтели с синеватым картофельным пюре, яблочный компот без яблок, калорийную булочку с изюмом (единственное, что вообще-то съедобное, если свежее). Цаца нашла свободный столик и приготовилась есть. Только поднесла ко рту ложку с супом, как видит, что за её столик усаживается огромный чёрный-пречёрный негр и, улыбаясь и сверкая белыми-пребелыми зубами и глазами, говорит ей:

— Приятного вам аппетита! Можно Мухаммед тут сядет?

А на Цацу такой страх напал, что ей послышалось не «Мухаммед», а «людоед»! Негров до этого она так близко никогда не видела, только два раза на улице, да и то издали, или по телевизору.

Цаца так испугалась, что выронила с грохотом ложку и, оставив обед нетронутым, под осуждающие взгляды присутствующих бросилась бежать к двери, а потом вообще из института на улицу. Ей было очень стыдно. Этот Мухаммед потом, когда видел Цацу в коридорах института, всегда громко с ней здоровался, и Цаца хотя смущалась и терялась, но уже не шарахалась. Из-за этого антиобщественного поступка с Цацей даже беседовал комсорг курса. Он называл Дольскую расисткой и пособницей апартеида, припомнил ей систематические пропуски лекций по истории партии и пригрозил обсуждением на комсомольском собрании.

Цаца сначала испугалась, но потом быстро про это забыла. Она жила чувствами и мечтами. Вадим, как казалось Нине, классически за ней ухаживал: водил в театр, в кино и даже называл её не Ниной, а красивым романтичным французским именем Нинон.

В его «взрослой среде» и на работе было модно давать такие клички друг другу, например Вад, Стас, Димон. Но Цаца об этом не знала. Он ещё сказал, что так звали героиню известной повести аббата Прево.

Ту, правда, звали не Нинон, а Манон.

— Да не всё ли тебе равно? Прочтёшь, узнаешь! — покровительственно говорил Вадим.

У Вадима не только особый бархатистого тона голос, но и взгляд такой нежный, обволакивающий, всё понимающий, будто тоже бархатный. Он столько знает и умеет, во всём разбирается, занимает важную должность в научной лаборатории.

«Ах, какой он умный! У него такие проникновенные глаза, благородное узкое лицо и тонкий, немного длинный нос, но мужчину это не портит», — размышляла Нина.

Несмотря на занятость, она всё-таки выбрала время, отыскала и прочитала книжку этого аббата под названием «История кавалера Де Грие и Манон Леско». Оказалось, эта Манон была ужасно ветреной, чуть ли не проституткой по нашим временам. «Но меня же он зовёт не Манон, а Нинон», — оправдывала своего любимого Ниночка. Благородный кавалер Де Грие очень ей понравился.

«Вот какая любовь!» — думала Цаца. Вадим представлялся ей кавалером Де Грие, только слегка постаревшим.

Да, Цаца влюбилась.

Ночь молчит и тени густеют,

Но видишь: бледнеет

Пред зарёй восток.

Мирно спит за крепкой стеною,

Объят тишиною

Весь наш городок.

4

Теперь Нина сестрёнку Мусю стала чаще отвозить к бабушке с дедушкой и старалась проводить с Вадимом все свободные вечера и выходные.

Они гуляли по московским улицам. Стройные ряды лип бросали к ногам нашей пары золото опадающей листвы. Вся привычная какофония городских звуков: шуршание листьев, дробь осеннего дождя, завывание ветра, звон трамваев, шум проносящихся машин, выкрики торговок пирожками — теперь воспринималась Цацей как музыка любви. Их привычные маршруты проходили от Каляевской к Пушкинской площади или от Миусской через улицу Горького к Арбату. Новослободскую улицу Цаца избегала, потому что боялась у метро встретить знакомых студентов и особенно Дашу.

Цаца, прощаясь с Дашей после занятий, врала:

— Я не на метро! К тёте Ветте зайду!

Эта её тётя жила рядом с институтом, на 3-й Миусской улице, в старом шестиэтажном доме, вход через двор в арку напротив громады сталинского дома Высшей партийной школы. Цаца шла на свидание с Вадимом. Он её поджидал на Миусской площади, в маленьком скверике, окружённом спящими синими троллейбусами с опущенными рогами. (Рядом на Лесной находился троллейбусный парк.)

А однажды Вадим подкатил при всех прямо к институту на красном мотоцикле «Ява», посадил Цацу сзади на сиденье и под завистливые взгляды сокурсников с шиком повёз её кататься по тихим переулкам Марьиной Рощи.

К подруге Цаца очень привязалась и всё ей откровенно про себя рассказывала: и про ссоры родителей, и про бабушку с дедушкой, которые вынуждены переехать из квартиры, оставив её злобному зятю, на дачу, чтобы взять брошенную непутёвыми родителями Мусю, и про тётю Ветту, бывшую балерину, но только не про Вадима.

Цаца была уверена, что Даше очень нравится Вадим, и она себя корила, что невольно «нагло отбила парня». Цацу мучила совесть, но не настолько, чтобы отказаться от любви ради подруги, у которой и так полно поклонников.

Гущу любили в институте все. Даша — девушка большая, тёплая, мягкая, как сдобная булочка. Хозяйственная, отзывчивая на любые просьбы — даже мужские уговоры «пожалеть» их. Даша очень хотела выйти замуж за москвича, и она не понимала, почему у неё ничего не получается. Про неё за глаза говорили: «Дашка — душа-человек, но слаба на передок!» Казалось, она всегда пребывала в хорошем настроении, часто глупо шутила и сама первая смеялась и весельем заряжала окружающих.

— Тю-у-у, любимого мяса должно быть много! Ха-ха-ха! — посмеиваясь, говорила она грудным голосом, шутливым жестом как бы приподнимая пышную рубенсовскую грудь.

Её тётка Клава, одинокая, толстая, тихая и немного убогая, продавала пирожки на Казанском вокзале, а мать, поджарая и крикливая, работала проводницей, и жили они с сестрой в почтовом вагоне, который днём стоял на путях, а по ночам его гоняли с горки на горку. В вагончик к матери часто приходил сожитель — вокзальный милиционер дядя Вася, пузатый, красномордый, с рыжими баками. Он приносил «подарки» — отобранное у пьяных пассажиров добро.

— Дуся, принимай «улов»! Это надо отметить! — кричал он, входя в тамбур вагона, и простодушное круглое лицо его светилось как ясно солнышко. Но, отметив «улов», дядя Вася часто так напивался, что превращался сначала в ласкового кобеля, а потом вообще в зверя и избивал мать с сестрой до крови. Они его с трудом связывали портупеей, а потом он, кроткий, лежал два дня, стонал и требовал опохмелки. Понятно, что Даша об этом благополучной Цаце ничего никогда не рассказывала.

Добрая Даша часто приносила и в общежитие, и в институт пирожки, оставшиеся от вчерашней привокзальной торговли: с мясом по десять копеек, с капустой и с яйцом и рисом по пять копеек.