Осень возмездия (ЛП). Страница 42

Константин вдруг осёкся.

— Уж не ваш ли друг имеет к этому отношение?

— Это совершенно неважно, — ответила она. — Но не исключено, что Островски завтра поднимет эту тему. А ваши регулярные поездки за рубеж, конечно, делают вас подозрительным.

Он недоверчиво посмотрел на неё.

— Но если там вообще есть какая-то связь — в этих городах одновременно находились сотни врачей и приглашённых докладчиков. За редкими исключениями, на конгресс постоянно приезжают одни и те же медики. Любой из них мог…

— Но только вы знали последнюю жертву. Эту Карлу.

Константин помассировал виски.

— Если бы вы могли заглянуть в материалы вашего друга…

— Стоп. Во-первых, я никогда этого не сделаю. Во-вторых, они не валяются у него дома просто так. Кроме того, нам стоит заняться другим. После завтрашнего допроса в криминальной полиции мы будем знать, с чем имеем дело в понедельник на слушании.

— Вы хотя бы верите в мою невиновность?

— Это не имеет значения. Я просто делаю свою работу. Но если хотите услышать моё личное мнение: Островски попытается что-нибудь на вас повесить.

— Может, мне стоит перерыть старые бумаги и поискать алиби?

— Займётесь этим, когда я уйду. А сейчас нам нужно немного потренировать технику допроса, чтобы вы были готовы, когда Островски возьмёт вас в оборот.

— Хорошо, если вы считаете это необходимым, — сказал он без особой уверенности.

— У вас есть часы? — спросила она.

— Да.

Он посмотрел на «Ролекс» у себя на запястье.

— Ещё только половина седьмого. Значит, времени у нас достаточно…

— Стоп! — перебила она. — Я спросила не который час, а есть ли у вас часы. Это первый урок: слушайте внимательно и отвечайте только на тот вопрос, который вам задан. Не говорите больше, чем обязаны. Островски умеет читать между строк и использует против вас всё, что вы скажете, — действительно всё, даже если вам это покажется сущей мелочью.

Он поднял брови.

— Ладно, понял.

Его сомнения в необходимости этой тренировки, похоже, начали рассеиваться, и всё же он смотрел на неё с немым вопросом.

— Но я ведь ничего не совершал.

— Возможно. Но судебное разбирательство существует не для того, чтобы с вами непременно обошлись справедливо, а для того, чтобы у вас появился шанс на справедливость. Так что одно лишь то, что вы невиновны, ещё не означает, что вас не могут осудить.

Он кивнул.

— Мы должны это доказать.

— Если не хотите пожизненно сидеть в тюрьме, — да.

— Хорошо, понял. Но что мы будем делать, если Фрик и Берингер откажутся давать показания?

— Что значит — откажутся? Я знаю, они ваши друзья и коллеги. Но я возьму обоих на перекрёстном допросе и заставлю говорить.

— А если они солгут в суде?

— Мы должны быть к этому готовы. Поэтому самое позднее в понедельник в суде мне понадобятся название, адрес и телефон борделя, а также любые счета, если они у вас сохранились.

Он усмехнулся.

— Если бы я знал, что через год меня обвинят в убийстве, я бы сохранил хотя бы ресторанный чек. К тому же сомневаюсь, что бордель документировал наш визит.

— Тогда придётся искать в Любляне других свидетелей, которые подтвердят ваше алиби. А если не найдём — будем разбивать свидетелей обвинения, которых, возможно, разыскал Островски.

— Ну хорошо.

Похоже, теперь он был готов.

— Когда вам задают вопрос — неважно, Островски, сотрудник криминальной полиции или судья, — прежде чем открыть рот, возьмите паузу. Не отвечайте двусмысленно. Ограничивайтесь простым «да» или «нет» либо максимум тремя словами.

— Ладно. А если так не получится?

— Отвечайте кратко. Островски будет пытаться вывести вас из равновесия. Поверьте, он это умеет. Кроме того, он сделает всё возможное, чтобы выставить в дурном свете не только вас, но и ваших подчинённых, друзей и родственников — всех, чьи показания могли бы вам помочь. Он будет расшатывать ваше окружение. Потому что, когда у человека нет ни друзей, ни поддержки, его легче сломать.

Константин глубоко вдохнул. Очевидно, теперь он окончательно понял, в каком положении находится.

Затем Эвелин стала проигрывать с ним возможные вопросы и отрабатывать ответы.

Через час она удовлетворённо откинулась на спинку.

— Думаю, вы хорошо подготовлены. Нервничаете?

— Теперь — да.

Она улыбнулась.

— Обычно я советую клиентам за несколько дней до заседания сходить в зал суда и посидеть слушателем на каком-нибудь другом процессе: так легче понять порядок и не растеряться. Но такой возможности у нас уже нет. Мы встретимся за полчаса до назначенного времени в кофейне, чтобы успокоить вам нервы. Просто считайте меня своим щитом.

— Вы знаете судью?

Эвелин кивнула, плотно сжав губы. Судья был не из приятных. К тому же они с Островски регулярно играли вместе в гольф.

— Когда будем в зале суда, выключите мобильный, не надевайте слишком щегольской костюм и оставьте «Ролекс» дома… это помогает.

— Хорошо.

Константин выглядел так, будто мысленно всё записывал.

— Не вздумайте держаться воинственно или высокомерно. И если Островски станет вас провоцировать, глубоко вдохните и медленно досчитайте от одного до пяти. Судьи больше всего не любят одного: когда кто-то кричит. Тогда вы уже проиграли.

— Проиграл?

— В моральном смысле. Если кто-нибудь захочет взять у вас интервью, покажите себя с лучшей стороны. В ближайшие дни пожертвуйте деньги на благотворительность, в приют для животных или что-нибудь в этом роде.

— Это работает?

— Да. А если нет, вы хотя бы сделаете что-то хорошее. И ещё: если дело дойдёт до суда, сидите в зале с невинным лицом.

— По крайней мере, это не должно оказаться для меня трудным.

Константин взглянул на часы.

— Мне нужно проведать мать.

— Нам всё равно пора заканчивать, — вздохнула Эвелин. — День был тяжёлый.

Она убрала ноутбук в сумку, встала и потянулась за блейзером, висевшим на спинке шезлонга.

Эвелин подумала, заметит ли, выходя из виллы, машину Патрика где-нибудь в тёмном переулке — или, может быть, увидит его самого с камерой за живой изгородью. Странное чувство — знать, что за тобой наблюдают. Тем более если это делает собственный друг.

— Ещё кое-что, прежде чем вы уйдёте.

Константин подошёл к домашнему бару. Между кораблями в бутылках лежал большой конверт; он подал его ей. Снова из серой обёрточной бумаги, и снова с её именем.

— Что это? — спросила она. — Купон на пластическую операцию?

— Она вам не нужна. У нас была сделка, забыли?

Она насторожилась.

— Что ваш детектив перестанет следить за Патриком и этой рыжей.

— Верно. Но я её не выполнил.

На мгновение она лишилась дара речи. Это вообще возможно?

— Почему вы не можете уважать мою частную жизнь?

Она хотела вернуть Константину конверт, но тот его не взял.

Он глубоко, шумно втянул воздух.

— Потому что мне стало вас жаль.

— Как трогательно!

— Я хотел вам помочь.

— Но так вы мне не помогаете!

— В защиту вашего друга должен сказать: постоянных отношений у него с ней нет. Он встречается с ней лишь время от времени и…

— Ах, как замечательно! — перебила она.

— Загляните внутрь.

— Нет. Я не хочу этого знать.

— Почему?

— Потому что уже знаю. Она проходит у него практику.

Константин скривил рот.

— Как скажете.

Тон его голоса насторожил её.

— Ваш друг за это платит. Это, по крайней мере, хорошая новость.

Он за это платит?

С колотящимся сердцем она всё-таки открыла конверт и вынула большую цветную фотографию рыжей женщины. Снимок был сделан на улице. На заднем плане расплывалась серая линия домов. Женщина была в шубе — это Эвелин поняла по воротнику. Ветер растрепал ей волосы.

Кроме того, в конверте лежало двухстраничное досье. Женщину звали Жаклин Лауэрбах. Ниже была указана дата рождения. Эвелин невольно посчитала: той было всего двадцать шесть, но выглядела она заметно старше.