Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 38

Ночевать выпало в тесной клетушке с низким потолком. Иван бросил тулуп у порога, охрана разместилась в сенях, мне досталась скрипучая лавка. За дощатой перегородкой выводил рулады купец, во дворе фыркали лошади. Выудив из папки дорожную ведомость, я принялся пересчитывать дни.

Между пунктом «А» и пунктом «Б» стояли станционные начальники, хитроватые ямщики с их кумовьями, сгнившие мосты и падающие с ног лошади. До появления французов было еще далеко, правда местная распутица и человеческий фактор уже испытывали мой план на прочность.

Ямщик поднял нас затемно. Ночной ливень ушел куда-то на восток, кучер осторожно нащупывал дорогу. Охрана на козлах зябко куталась в шинели, а напротив меня покачивался Ваня.

Провинция дышала ожиданием большой крови, причем каждый уезд сходил с ума по-своему. Одни истово крестились на закат, другие спешно прятали тягловую скотину по оврагам. Третьи так яростно поносили Бонапарта, что впору было тут же проверять цены на фураж — патриотизм всегда взвинчивал цены.

Ближе к полудню на станции нарисовался местный помещик. Одет был соответствующе, зеленый сюртук, сабля на боку, пара дворовых за спиной. Он прискакал когда смотритель слезно клялся в отсутствии годных лошадей.

— Европа пала ниц пред корсиканцем от слабости духа! — вещал барин, вышагивая по крыльцу. — Наш мужик иной, землю отдаст, сгорит, зато веру сбережет. Я, случись нужда, сам выставлю людей и весь конный завод отдам!

Пока смотритель благоговейно внимал, наш кучер тоскливо сплевывал в лужу, свежей упряжи так и не предвиделось. Иван исчез за сараем. Спустя минуту он вынырнул оттуда в сопровождении перепуганного конюха, волокущего рослых, лощеных вороных. Явно не из тех, что таскают почтовые телеги. Кажется пора его переквалифицировать в конюшего, уж очень хорошо получается добыча четвероногих.

Высокопарные речи о душе резко оборвались.

— Эт-то племенные! — поперхнулся помещик. — Под проезжих не ставим.

— Едем по государевой подорожной. До следующей станции души ваших вороных никто не требует.

Разумеется, элитных рысаков нам зажали. Впрочем, чудодейственным образом буквально из-под земли выросли крепкие гнедые, еще десять минут назад числившиеся инвалидами. На прощание барин долго тряс мою руку, распинаясь о святой добровольной жертве, на которой зиждется матушка-Россия. Поблагодарив за гнедых, я уже сдержал едкий комментарий.

На следующем перегоне нас поджидал купец Фома Лукич. Заломив шапку, он подошел к карете и доложил, что для господ при казенной надобности у него припасен первосортный корм. За этим великолепием пришлось тащиться к речному амбару. Фома Лукич шагал с видом спасителя отечества.

Запустив руку в мешок, Иван зачерпнул горсть овса, растер между пальцами и сунул мне под нос. Несло затхлостью и сыростью. И это еще вкупе с амбре мышиного помета.

— Прошлогодний? — поинтересовался я.

— Выдержанный-с! — не моргнув глазом парировал торгаш. — Скотина такой берет аж за ушами трещит.

— После такого она покойницей станет.

Купец насупился.

— Время-то военное, ваше благородие. Дорожает все.

— И совесть?

Фома Лукич философски развел руками. Тем временем Иван просто завязал горловину гнилого мешка и отставил его к стене. Проследив за его мозолистыми руками, купец внезапно вспомнил про закрома, где якобы хранился неприкосновенный запас. Обошелся этот «особый случай» втридорога. Лошади получили нормальное зерно.

Размышлять о загадочной русской душе расхотелось. Вся эта мерзость лезла к нам в карету на каждой версте наглыми станционными поборами и хитрыми глазами ямщиков.

В какой-то момент я вдруг задумался о том, что может и не надо предотвращать ту бойню, что развернется, дабы страна очистилась от подобных гнилых душ, но потом сам себя одернул — не ценой жизни русского солдата, не такой жертвой. Есть Сперанский, вот пусть он и прижимает к ногтю это «зверье».

К вечеру привалили на постоялый двор. Местная хозяйка лихо рулила процессом.

— Наворачивайте, господа. На пустое брюхо и француз страшнее кажется.

За соседним неструганым столом горбились два рекрута под присмотром седого унтера. Один мел варево как не в себя, второй тупо пялился в тарелку, кроша корку хлеба.

Унтер перехватил мой взгляд.

— Первой раз из избы. Мамка сухарь в дорогу сунула, так он его третьи сутки за пазухой мнет. Мнит себе — покуда сухарь цел, дом рядышком.

Хозяйка, гремевшая ухватами, скрылась за печью. Вернулась она с чистой тряпицей и шлепнула ее перед унтером.

— Замотай парню гостинец. А этот пусть жрет. От голодухи не доживет до встречи с родной деревней.

Рекрут вскинул глаза, открыл рот, поперхнулся словами и остервенело заработал ложкой.

Здесь же нас нагнал курьер с почтой. Сургуч с вензелем Варвары успокаивал. Писала она рубленым слогом. Маховик крутится. Поставщика С. вышвырнули с подряда за гнилую кожу. Княгиня Н. получила свои серьги с опозданием, зато счета по каменьям закрыты. Деньги на военные расходы переведены, семьям мастеровых выдали аванс. Зарвавшийся приказчик выставлен за дверь.

Я хмыкнул. Варвара взяла вожжи перекрыв кислород недовольным.

Второе послание, от Прошки, пестрело крупными буквами. Он отчитывался за проделанную работу и контроль за качеством. Приписка в конце гласила: «Книгу смотрителя веду исправно. Своих ошибок пока не выявил, чужих нашел четыре».

Сон не шел. За тонкой перегородкой надрывно кашлял рекрут, бормоча во сне что-то жалобное. Во дворе орали конюхи, меняя упряжь курьеру. Мой петербургский механизм работал как часы: финансы под контролем, производство тоже. Дело за малым — добраться до западной линии и подготовить плацдарм.

На рассвете хозяйка всучила нам пухлый сверток с горячими пирогами.

— Деньги возьмите.

— За щи уплачено, — отмахнулась она. — А за пироги с француза стрясете.

Я растерянно посмотрел на нее. А ведь в нас ничего не выдает то, что мы идем на войну. Вот она русская душа, женщины не знают, но чувствуют. Вот как это объяснить?

Иван бережно, словно хрусталь, уложил сверток на сиденье кареты. Я покосился на раскисший двор. Страна вползала в войну вразнобой, каждый тащил свой груз: кто гнилой овес, а кто материнский сухарь за пазухой.

Кучер истово перекрестился, хлестнул гнедых, и мы покатили дальше.

Перед полуднем мы вкатились в уездный город. У почтового двора обещали подать лошадей через час. Стоило выбраться из кареты, чтобы размять затекшие ноги, как до слуха донеслось знакомое имя. У крыльца перешептывались.

— Сперанский, сказывают, здесь, — вещал пухлый чиновник в заношенном мундире. — С самых верхов сковырнули. Уж теперь-то ему все припомнят.

— Под арестом? — деловито уточнил купец.

— Естественно. Ночью из столицы вывезли, бумаги изъяли. Дальше в ссылку погонят.

Почтовый смотритель затравленно покосился на дверь и сбавил тон:

— На запад? Арестанты за столами свободно не рассиживают. При нем люди казенные, бумаги с государевой печатью. Наш городничий перед ним сам шапку мнет. Тут, братцы, дело тоньше.

Иван молча подтянул ремень сумки и двинулся следом за мной. Народ всегда с упоением выдумывает небылицы одна краше другой.

Городничий разбил лагерь в доме при канцелярии. За какие-то полдня этот человек успел до смерти перепугаться и одновременно раздуться от гордости из-за визита бывшего госсекретаря. При виде моего пакета с высочайшей отметкой он сдулся, покрывшись испариной.

— Михаил Михайлович ожидают-с, — залепетал он. — Изволили просить, в случае вашего прибытия, проводить без малейших задержек.

И все же когда нужно государственная машина работает быстро. И арестанта освободили и ко мне на встречу отвезли. Могут, когда хотят.

Сперанский сидел за простым столом. Рядом громоздились дорожный журнал, несколько распечатанных пакетов и стопка листов, покрытых убористым почерком. Дорога выжала из него соки, осунувшееся лицо, въевшаяся в рукава сюртука пыль, растрепанные виски. Но глаза, этот взгляд остался прежними — цепкий и холодный.