Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 37

— Выживи, — выдохнула она.

Коснувшись губами ее перчатки, я проводил Элен взглядом до кареты.

Возле второй подводы обнаружился граф Толстой. В руках он вертел сложенный вчетверо листок.

Чуть поодаль, в тени складской стены, обнаружилась еще одна неприметная карета. За неплотно задернутой шторкой угадывался женский силуэт. Выйти к графу на глазах у всего порта человек, сидящий там не решился, но и отделаться запиской не смог. Аннушка? Скорее всего. Сегодня весь Петербург нас провожает что ли?

Заметив экипаж, Толстой стянул шляпу и отвесил бережный и церемонный поклон. За стеклом мелькнул белый платочек. Граф вернул шляпу на место. Лицо его разгладилось.

— Можно и в путь, — спокойно констатировал он.

— Григорий Пантелеевич, народ ждет, — пробасил подошедший старший перевозки.

Окинув взглядом пристань, я вздохнул.

— Отчаливаем. Первую партию — на воду.

Лодочники дружно налегли. Заскрипели сходни, рабочие выбрали канат, и баржа тяжело оторвалась от берега.

Прощания закончились. Впереди маячила аудиенция у Сперанского. Да, я получил Государево добро на создание службы связи и снабжения — это отлично. И Михаила Михайловиче, нехотя, но все же вписали в эту структуру. Государь даже согласился подумать над тем, чтобы создать компанию во главе со Сперанским. Осталось только встретиться с самим Сперанским, но это уже по пути. А сейчас — вперед, на запад.

Глава 17

Укрытые плотной тканью, три «Авроры» уже покоились на палубе первой баржи. Рабочие намертво притянули машины к бортовым стойкам.

В Кронштадте дул шквалистый ветер. «Авроры» и часть мастеровых ящиков уходили морем к Риге. Водный путь к Риге сменится руслом Двины, пока река позволяет осадку, дальше — скрипучие подводы по бездорожью. Моя задача — обогнать баржи, добраться до западной линии, проверить, а при необходимости выбить склады и ремонтный двор. Преодолев на барже небольшой промежуток пути, я высадился на ближайшем причале, где меня поджидала карета. Толстой получил инструкции и хмуро провожал меня. Ему не нравилась идея того, что я поеду не под его надзором, но он понимал, что мои доводы тоже существенны.

Я уселся в карету. Напротив устроился Иван. Компанию нам составляли двое охранников, дорожный сундук с документами и малый ящик образцов, числящийся в описи как «Медные и кожаные части для казенных экипажей». Радовало, что никто не проронил ни единого лишнего слова. Первая же застава наглядно доказала гениальность бюрократии. Чем мудренее составлена бумага, тем надежнее она отбивает желание лезть под крышку.

На следующей почтовой станции нас ждал смотритель с остывшей чашкой чая в руке и физиономией великомученика.

— Свежих лошадей, — я брякнул подорожную на стол.

— Кому ж их нынче не надобно, ваше благородие? — отозвался он со скорбью. — Курьер перед вами забрал четверку. Купец третью пару выторговал. Под рекрутскую команду две зоставлены. В стойлах одни клячи, грех на таких барина трясти.

— Государеву подорожную грех держать на лавке.

Смотритель шумно отхлебнул чай и принялся изучать документ. Читал он вдумчиво, отдавая дань уважения каждому вензелю. За его спиной румяная девка волокла самовар. У окна посапывал купец с сизым носом, а на лавке дрых военный курьер, подложив под щеку сумку.

— Пару дам через час, — вынес вердикт станционный начальник. — Четверку — часа через два. Добрую четверку — только к вечеру.

Иван вышел во двор. Буквально через пару минут дверь распахнулась. Вместе с конюхом и мальчишкой, сгибающимся под тяжестью сбруи, на пороге вырос мой помощник. Звонко шлепнув на стол перед смотрителем дощечку с номером упряжи, Иван отступил к стене.

Начальник перевел взгляд с дощечки на конюха.

— Что ж ты, Федот, язык проглотил? — рявкнул он совершенно другим тоном. — Закладывай серых! Господа по казенной надобности.

Купец у окна приоткрыл один глаз, проводил Ивана взглядом и сипло выдал:

— Ваш-то, гляжу, хваткий. У такого и мышь в амбаре строем ходить будет.

Я усмехнулся. Ваня такой, да.

Спустя четверть часа карета уже тряслась по тракту. Первые версты позволили свериться с дорожной ведомостью.

Ямщик, безусый парень с хитрющими глазами, божился, что знает срезку. Дескать, барину экономия времени, лошадкам отдых для ног, а он перед Господом чист. Старый циник внутри меня почему-то дал слабину, поверив ему, хотя давно пора бы вылечиться от этой наивности.

Уже через полчаса экипаж застрял посреди жидкой грязи около какой-то мельницы.

— И это твоя прямая дорога? — я постучал саламандрой на трости по деревянной стенке кареты.

— Самая что ни на есть, ваше благородие! — радостно отозвался возница. — Тут только овса у кума перехватить. Лошадкам подмога, нам же ехать.

Из дверей мельницы как раз вывалился упомянутый кум, волоча на плече туго набитый мешок. Физиономии у обоих светились, впору было прослезиться от их заботы о государевой службе.

Иван тяжело спустился с подножки. Подойдя к мельнику, он молча ухватил мешок за горловину и аккуратно поставил его обратно за порог. Немая сцена заставила меня улыбнуться. Огромный богатырь Ваня и два низеньких родственника выглядели контрастно. Ни ямщик, ни кум возражать не рискнули.

— Видать, бес попутал, ошибся поворотом, ваше благородие, — тут же затараторил парень. — Дорога-то правее берет. Мигом выведу!

— Выводи. А кум пусть овес побережет.

Лишенный исконного права на левый заработок, парень горестно вздохнул. Тем не менее через час мы действительно выкатились на нормальный тракт. Иван меланхолично захрустел сухарем.

Дальше начался сущий ад. Один мост чинили третью неделю из-за обещанного «со дня на день» леса. В другой деревне староста божился об отсутствии лошадей во всей волости, при том что за овином сыто ржали три крепкие пары. Где-то смотритель вымогал еще одну подпись, где-то просил оставить бумагу 'для отчетности.

К вечеру зарядил нудный дождь. Кучер крыл непогоду матом, кутаясь в воротник, охрана мокла на козлах. Удерживая на коленях пухлую папку, я мысленно возвращался к баржам. Сейчас там матросы тянут канаты, лаются с перевозчиками и пересчитывают ящики по цветным меткам.

Двор следующей станции оказался забит под завязку. Под хлипкими навесами жались чужие кибитки. У колодца купеческие приказчики чуть не с кулаками делили ведро с каким-то солдатом. Возле сарая сушила портянки рекрутская партия. Кто-то гоготал, кто-то тупо пялился в лужу. Худощавый мальчишка лет семнадцати гладил станционную клячу по морде, нашептывая ей что-то ласковое. Для него война уже шла полным ходом — выдернули из родной деревни, впихнули в строй и погнали куда-то.

Местный смотритель оказался юрким мужичком с длинным носом.

— Лошадок по подорожной организуем, — затараторил он, едва завидев печать. — Только сперва опись имущества. Что везем-с?

— Бумаги. И принадлежности к казенным экипажам.

— Экипажи обыкновенные-с?

— Казенные.

Уловив недовольство в моем голосе, он свернул «допрос» и скрипнул пером, выводя в книге продиктованное мной. Иван красноречиво поигрывал малым ящиком у двери. Скользнув взглядом по сургучным печатям, смотритель рассудил, что излишнее любопытство нынче чревато.

Пока перекладывали упряжь, дородная хозяйка станции метнула на стол горячую миску, каравай черного хлеба и соленые огурцы.

— Бают, француз-то к нам сунется, — пробасила она, вытирая руки о передник. — Дурное дело. У нас тут и свои-то дороги не всякая скотина выдюжит.

— Путь ему предстоит неблизкий.

— Вот и пущай топает. Чем глубже завязнет, тем больше сапогов оставит в нашей грязи.

Рекруты у входа грохнули со смеху. Смотритель шикнул, пряча усмешку в усы. Хлебая обжигающе горячие щи, я устало поймал себя на мысли, что хозяйка-то права, причем не знает даже насколько.