Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 30

Со Сперанским так не выходило.

Он был человеком, который раздражал всех. Он мог быть холоден, неудобен, чрезмерно уверен в силе порядка. Но перед войной России нужны именно такие люди. Нужны не только храбрые генералы и богатые князья, нужны те, кто умеет в одной парадигме, в едином деле использовать хлеб, дорогу, налог, приказ, склад и армию.

Я мог придумать новый клапан, мог научить людей стрелять. Мог построить машину, которая летом пойдет быстрее обычной повозки. Но я не мог заставить государство работать. Сперанский хотя бы понимал, где у государства суставы и где его ломает при движении.

Я пытался предупредить, просил действовать осторожно, возможно даже, ему сказали. Возможно, он услышал и не поверил. Возможно, поверил, но уже не мог ничего поделать.

Теперь надо было решить другое: можно ли сделать хоть что-нибудь после того, как Государь уже позволил его удалить из столицы.

Юсупов мог прикрыть деньгами, он мог узнать подробности раньше других. Но просьба за Сперанского от Юсупова станет ухудшением его положения. Князь слишком заметен, и всякая его защита только на руку врагам Сперанского.

Екатерина Павловна могла помочь в моих делах, но Сперанский для нее не был человеком, за которого она пойдет против Романовых. Если я попрошу ее об этом, то испорчу то немногое, что она еще готова сделать.

Я поднял фонарь и пошел дальше, вдоль темной полосы деревьев. Сапог попал в талую воду, холод прошел через кожу. Я выругался про себя и остановился. Хорошо. Хоть что-то было простым: попал в воду, вынь ногу и обойди. В политике лужи не видно до тех пор, пока уже не сидишь по колено.

Оставались Мария Федоровна и Александр.

А ведь Сперанский на балу был в окружении Вдовствующей императрицы. Я тогда отметил это, но теперь я уже не был уверен, что это плюс. Она могла не участвовать в его падении, при этом могла считать его опасным. Могла просто не встать между сыном и теми, кто давно хотел убрать реформатора. Я не знал.

Тогда оставался Государь.

С этой мыслью я встал нахмурившись. Если просить за Сперанского, в конце концов придется идти к Александру или хотя бы искать путь к нему. А ведь это тот человек, который позволил увезти Михаила Михайловича.

Что я скажу? Что Государь ошибся? Что перед войной нельзя выбрасывать человека с головой государственного масштаба? Что старый ювелир из будущего знает цену таким людям лучше, чем весь двор? Внутри себя я мог спорить сколько угодно. Но ведь снаружи я оставался Григорием Пантелеевичем: нужным мастером, человеком Екатерины и Юсупова, владельцем «Саламандры», создателем машин. Полезным, пока приношу пользу, опасным, если полезу туда, где меня не ждут.

Если я промолчу, то сохраню то, что уже держу. Элен будет под моей крышей, Варвара перепишет опасные цепочки, Беверлей получит шанс на службу. Отряд доживет до лета. Если вмешаюсь, могу не вытащить Сперанского и погубить людей, которые доверились мне.

Я вернулся к краю полигона и снова увидел третью мишень. Там, под доской, лежал маленький ящик. Я сумел спрятать листы от чужих глаз, сумел убрать пепел, закрыть дерн, придумать объяснение. Все мои умения работали там, где есть металл, бумага, земля, люди.

С царской волей они не работали.

Я поднял фонарь, посмотрел в сторону дома и не двинулся с места. Впервые за долгое время я спросил себя, что может обычный ювелир, когда решение уже принял Государь.

Глава 14

Я вернулся в дом перед рассветом. У передней поднялся с лавки служивый, хотел позвать лакея, но я жестом его остановил. После полигона хотелось лечь и наконец-то выспаться. Но мысли не давали покоя, казалось, голова будто кишит ими и им точно не до сна.

Я прошел в кабинет, зажег две свечи и сел за стол, хотелось такого мягкого света, не от лампы. Извечный вопрос «что делать?» бесил до зубовного скрежета.

Разложив перед собой чистые листы и ведомости по мастерским, я окинул все это взглядом. Ясно, что нельзя идти с письмом к государю, просить милости. Но и искать посредников для своей задумки мне не хотелось, а придется.

Идея сформировалась как-то буднично, будто я знал ее заранее, просто вспоминал ее.

Начнем с заглавия. Оно не должно звучать слишком смело, но и скромным быть нельзя. Наконец я написал: «О временном устройстве опытных механических, обозных и лекарских заведений Саламандры на случай военных действий».

Отдает канцеляритом, но оно таким и должно быть. Пусть человек, который возьмет эту бумагу, увидит мастера, готового отвечать за свои слова и деньгами, и своим именем.

Первый раздел я посвятил механической части. Авроры, воздушные баллоны, насосы, предохранительные клапаны, станки для испытания резервуаров, походные ремонтные телеги, запасные трубки, прокладки, крепеж, смазки, ящики для инструмента.

Потом перешел к обозной части. Колеса, оси, ремни, подковы, кузнечные наборы, полотно для укрытия грузов, запасные скобы, малые кузницы при артельных дворах, учет подвод, приемка груза, отметки о поломках. Уж за эти годы я понял, что любой шедевр может погибнуть от слабой, непродающейся упаковки.

Лекарскую часть я писал медленнее, все же не моя вотчина. В проект я внес походные ящики, чистое белье, спирт, уксус, свечи, носилки, инструменты, перевязочные книги. Особо выделил право врача требовать людей для своей работы. Последнее было важно, ведь хороший врач без власти над двумя солдатами и соответствующей повозкой не выполнит свою основную функцию.

Отдельно я записал сигнальные средства: фонари, условные знаки, футляры для труб, зеркала-наборы коротких сообщений.

Когда я закончил перечень, передо мной получилась скучная хозяйственная работа. Именно этого я и добивался.

Я взял новый лист и начал писать теперь уже о деньгах.

Саламандра берет на себя основные расходы: людей, помещения, железо, меха, столярные работы, опытные телеги, лекарские ящики, испытательные станки. Казна может платить только за принятые изделия и подтвержденные поставки, и то, если сочтет необходимым. Я хотел, чтобы поняли: проситель не денег просит, он готов вложить свои.

Тут пришлось остановиться.

Двор видел во мне миллионщика. Но на деле большая часть денег у меня что называется «в обороте». Смогу ли я изъять их? Если прижмет — куда деваться, достану. Заложу на крайний случай. Война требовала рвать жилы.

Самое трудное началось после денег.

Я долго смотрел на заголовок нового раздела и наконец написал: «О письменной и хозяйственной части». Здесь нельзя было ограничиться приказчиками. Канцелярский писец умеет переписать распоряжение, хороший управляющий умеет ругаться с поставщиком. Мне же нужен был человек другого рода. Читатель сей бумаги должен сначала согласиться, что должность необходима, и только потом услышать, кто способен ее занять.

Для устройства опытных заведений требуется лицо, которое способно вести общую ведомость расходов, принимать отчеты от механической, обозной, лекарской и сигнальной частей, проверять поставщиков, утверждать формы расписок, хранить копии распоряжений, составлять краткие донесения для высочайшего рассмотрения и лично отвечать за исход дела. Это лицо не ведает политическими бумагами и не принимает частных прошений. Он — управленец, как назвали бы его в моем времени.

Я перечитал последнюю строку и отложил перо. Вот он, боковой вход. Человек под надзором, еще и с правом требовать соблюдения порядка. Для двора это будет понижение. А вот для меня — спасение ума, которого нельзя оставлять без работы перед большой войной.

Имя я так и не написал.

Вместо него приготовил узкий лист и оставил верхнюю строку пустой. Этот лист увидит только тот, кто уже согласится с нужностью должности

К полудню я пришел к выводу о том, что с одной папкой к Государю не стоит ходить.

Ведь всякий, кто несет бумагу на таком уровне сначала должен объяснить, почему его вообще надо слушать. У меня не было княжеского статуса или особого положения в Табели о рангах. Я мог принести интересную вещь, но для разговора с Александром этого мало. Значит нужно искать «посредников». Я тяжко вздохнул.