Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 29

Элен приехала до сумерек.

Экипаж остановился у боковой калитки, за хозяйственным двором, где обычно разгружали уголь. Прошка успел предупредить людей, и во дворе не было лишних. Один человек открыл калитку, принял знак от кучера и ушел к конюшне, не оборачиваясь.

Я вышел сам.

Элен сидела в карете, пока я не подошел. Потом подняла голову, и я увидел на ее лице усталость. На ней была темная накидка без украшений. Рядом ждала женщина в простом платке. Элен сказала ей остаться в карете и ждать.

Я подал руку. Она задержала пальцы в моей ладони на мгновение дольше, чем требовалось.

Я провел ее через боковой коридор в кабинет. На столе стояли свечи, листы и закрытая шкатулка для бумаг.

Элен сама сняла накидку. Руки у нее были холодные. Я заметил это, когда взял ткань, чтобы положить на спинку кресла. Она сначала обошла взглядом комнату, окно, дверь, высокий шкаф у стены. Такое ощущение, будто она проверяла пространство.

— Ты сжег мою записку? — спросила она.

О как. Не один я с паранойей.

— Да.

— Хорошо.

После этого она села. Я сел сбоку. Кажется она подбирает слова, видать не хочет начинать с просьбы.

— Сперанского увезут. — Сказала она. — Сначала в Нижний.

Она опустила глаза. В ее лице было больше горечи, чем страха.

— Я думала, он устоит дольше.

Элен устало провела пальцами по краю перчатки.

— Я боюсь не только за себя, Григорий. Кто-то принесет письма, кто-то вспомнит разговор, кто-то скажет, что был обманут.

Министерство полиции и Особенная канцелярия сможет добыть и не такое, эти на многое способны. А с учетом того, сколько врагов нажил Сперанский, там и нейтральные лица могут невольно подкинуть дровишек.

— Я разберусь со всем тем, что может связать тебя с моими делами, — сказал я.

— Я не хочу втягивать тебя во все это.

Я посмотрел на нее и позволил себе сказать то что думаю.

— Ты уже пришла ко мне. Я рад этому больше, чем могу сейчас показать. И я не отпущу тебя обратно без защиты.

Она подняла глаза.

— Защиты от чего? От чужих доносов? От людей, которые придут читать письма? От собственного имени?

— Первые дни будут самыми опасными. Потом все начнут понимать, куда дует ветер, кто кого сдает и кого трогать нельзя. Сейчас будут хватать всё, что лежит.

Она чуть наклонилась вперед.

— Что ты предлагаешь?

— Переехать сюда. На время.

Она не ответила. Дом, слуги, счета, письма, имя, свой круг — все это было частью ее власти над собственной жизнью.

— Я не могу просто скрыться у тебя, — сказала она тише. — Это унизит меня еще и тебя поставит под удар.

— Ты не скроешься. Скажем так, уедешь по здоровью и усталости. Домом будешь управлять письмами через доверенного человека. Я в поместье жить не останусь. Завтра перееду в ювелирный дом «Саламандра», в город. Здесь будут мои люди.

Она на меня долго посмотрела.

— Ты готов уйти из собственного дома?

— Да.

Элен отвернулась к окну. За стеклом уже темнело. Нелегкий у нее выбор: между плохим и худшим.

— Отец будет оскорблен, — сказала она.

Вот уж о ком я точно не волновался.

— Возможно. Но в прошлый раз ты пошла к нему. Сегодня пришла ко мне. Я не буду делать вид, что это ничего не значит.

Она на мгновение закрыла лицо ладонью и тут же убрала руку.

— Я не хотела выглядеть испуганной.

— Главное, что ты пришла.

Она посмотрела на меня с благодарностью.

Мы говорили дальше уже более предметно. Элен назвала женщину, через которую сможет получать письма из дома. Разговор перетек в деловое русло. Мне хотелось ее успокоить и прижать к себе, но что-то меня останавливало.

Уходя, она задержалась у двери кабинета.

— Если я приеду, назад дороги уже не будет.

— Знаешь, я даже рад отчасти.

Я улыбнулся

— Ты боишься за меня?

Я мог бы осторожно ответить, мог бы спрятаться за какими-то словами, но не стал.

— Да.

Она бросилась мне на шею и крепко обняла. Я прижал ее к себе. Не помню сколько мы так простояли.

Я проводил ее до боковой двери, женщина в платке вышла из кареты, помогла ей сесть.

После отъезда Элен я вернулся в кабинет и некоторое время стоял у стола.

Я распорядился приготовить комнату к завтрашнему вечеру, после открыл шкаф и вынул несколько папок, нужно уничтожить лишнее. Есть вещи, которые повредят Сперанскому.

На стол я положил черновики по западным складам, заметки о поставщиках металла, старые списки людей из канцелярских кругов. Сверху легли бумаги, где рядом, в разных местах одного листа, встречались Саламандра, Юсупов, окружение Сперанского.

Я не собирался жечь все подряд. Часть записей я переписал в хозяйственную тетрадь.

Третью часть я решил спрятать. Эти листы могли понадобиться через месяц или два. Я не мог сжечь расчеты по клапанам, схемы, перечень деталей для западных точек и несколько пометок о людях, которых еще предстояло проверить. В доме их оставлять нельзя. Везти в «Саламандру» еще хуже.

Полигон лучше подходил. У старых мишеней часто копали, меняли подпорки, ставили щиты, сжигали испорченные доски. После весенних испытаний никто не удивится свежей земле у земляного упора. Благо, больше полигон не использовался, Отряд на днях отбудет в Архангельское.

Я позвал Прошку.

Он пришел в рабочем кафтане, с засученными рукавами, будто я оторвал его от стола в мастерской. Я указал на маленький ящик у шкафа.

— Нужен этот ящик, просмоленный холст и лопата. Пойдем к третьей мишени.

— У старого упора? — уточнил он.

— Да.

Пока он собирал нужное, я дописал последние строки в хозяйственную тетрадь. Потом сложил бумаги для хранения в холст, перевязал шнуром и положил на дно ящика. Сверху добавил пару старых счетов, испорченную медную пластину и кусок сломанной пружины. Если когда-нибудь ящик откроют не мои люди, пусть сначала увидят мастерскую рухлядь.

Мы вышли, когда в передней убрали свет. Во дворе было сыро. Я шел по старой дорожке к полигону и думал о комнате, которую завтра приготовят для Элен. Наверное, нужно будет усилить охрану, попросить Толстого.

У третьей мишени Прошка поставил лопату на землю и сразу взялся за дерн. Под моим руководством, он снял верхний слой, уложил травой вниз на старую доску, затем выкопал узкую яму у самого упора. Я низко держал фонарь и полой плаща закрывал свет.

Я опустил ящик сам. Он засыпал землю слоями, притоптал плоской стороной лопаты, вернул дерн и поставил сверху старую доску от щита. Потом отошел на несколько шагов, посмотрел со стороны и переставил доску чуть ближе к мишени.

И все же вырос Ученик. Даже не спрашивал, что в ящике. Он сделал работу так, как мастер делает хорошую посадку камня: точно и аккуратно.

— Возвращайся. И… спасибо тебе, Прохор.

Парень впервые не знал как реагировать. Он судорожно вздохнул.

— Я всегда буду верен тебе, Учитель.

Он взял инструмент и не оглядываясь пошел к мастерским.

Я остался у земляного упора. Кажется, сегодня я окончательно простился с Учеником.

Я посмотрел на доску у мишени, проверил край дерна носком сапога и только после этого отошел.

К дому возвращаться не хотелось. Я сделал все, что мог сделать руками за один вечер: сжег, переписал, спрятал, распорядился.

Михаил Михайлович от этого не становился свободнее ни на шаг.

Я пошел вдоль края полигона, туда, где начинался подлесок. Свет выхватывал мокрую землю, следы от дневных работ, темные обрубки старых стоек. От кострища пахло мокрой золой.

В подлеске было тихо. Я остановился у первых деревьев, поставил фонарь на пень и прислушался. Где-то у конюшни скрипнула дверь, и сразу стихло. Хорошее место.

Я мог закрывать следы вокруг Саламандры, защищать Элен, сохранять Беверлея для Отряда. В этом мире мне часто помогало старое ремесленное упрямство: если не получается прямо, ищи другой угол; если камень не держится, меняй посадку; если металл лопнул, смотри излом.