Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 20

Взгляд скользнул к розовому кусту, где Леконт перевязывал оставленный побег. Отсечешь лишнее вовремя — растение пойдет в цвет. Опоздаешь — все жизненные соки уйдут в пустоту.

За оградой прогромыхала повозка. Кучер натянул вожжи у боковых ворот, заставив Жозефину отвлечься от возни садовника. Скрежет сырого гравия перебросил ее в другое лето — удушливо-жаркое, с настежь распахнутыми окнами малой гостиной. В тот день Арман де Коленкур приехал в Мальмезон почти сразу после своего возвращения из России.

Выдался на редкость тяжелый полдень, слуги задергивали шторы и то и дело таскали ледяную воду, малая гостиная спасала полумраком, на столике дожидались легкое вино, запотевший графин и блюдо с персиками. Коленкур тогда мазнул взглядом по фруктам и тут же отвернулся. Воспитание не позволяло маркизу развалиться в кресле, выдавая изнеможение. Однако предательски дергающаяся жилка на виске его выдавала.

— Вы здорово сдали, — бросила она, едва за последним лакеем закрылась дверь.

— Дорога из Петербурга изрядно выматывает.

— Арман. Со мной можно без политесов.

Дипломат выдавил слабую улыбку. Переход на имя всегда снимал с их бесед придворную шелуху. В отличие от большинства наполеоновских маршалов и министров, Коленкур обладал редким даром, он умел всерьез тревожиться за империю, не скатываясь в театральное заламывание рук.

— Скажу прямо, ваше величество. Россия не прогнется так легко, как на то рассчитывают в Тюильри.

Жозефина наклонила голову набок.

— Из Парижа все видится несколько иначе.

— О, в Париже обожают эти «политическое давление», «военная демонстрация», «разумный компромисс». В Петербурге вежливо выслушают, а затем хладнокровно сделают по-своему. Александр выглядит мягким, но решения принимает железные.

— Вы его уважаете?

— Безусловно.

— А боитесь?

Коленкур сделал глоток.

— Опасаюсь не столько его самого, сколько нашей чудовищной слепоты. Мы смотрим на эту огромную страну с ничем не подкрепленной самоуверенностью.

Спорить не имело смысла. При Бонапарте Жозефина навидалась мужчин, которые после пары удачных кампаний теряли голову.

— А что мой русский ювелир? — она решила сменить тон на более светский.

— Исполнил заказ.

Она насмешливо прищурилась:

— Настолько тяжелый нрав?

Маркиз поставил бокал и уставился в окно. На улице садовник волок тяжелую кадку. Коленкур наблюдал за этой бытовой суетой слишком долго. Жозефина нутром почуяла: вопрос задел какую-то натянутую струну.

— Перед самым отъездом из России произошел один странный инцидент, — наконец произнес он. — Долго сомневался, стоит ли вообще открывать рот, но вам расскажу.

Кокетство мгновенно испарилось. Жозефина сложила веер.

— Что именно?

— Экипаж уже подали. Сундуки привязаны, челядь суетится у подъезда, кто-то сует мне последние бумаги. Обычная кутерьма при отбытии посла: сплошные поклоны, мельтешение лиц, толчея. Я направился к карете и в эту секунду получил тычок в грудь.

Она медленно выпрямилась в кресле.

— Что?

— Выстрел. При этом ни стрелка, ни порохового дыма, вообще никакой вспышки. Даже если звук и был, он потонул в дворовом гвалте. Прилетело вот сюда. — Он прижал пальцы чуть левее центра груди.

— И?

— На жилете расплылось красное пятно. В первое мгновение думал: кровь. В такие моменты человек не склонен к философии — ты просто пялишься на дыру у сердца и ждешь, когда накатит боль.

— Рана?

— Ткань оказалась цела. Пятно краски, идеально круглое и точное. А на коже остался приличный синяк.

Жозефина резко поднялась, она направилась к столу. На попытку встать, она махнула Коленкуру, дозволяя сидеть при даме. Ей требовалось налить воды, хотя в горле не пересохло. Рука дрогнула, тяжелый хрустальный кувшин звякнул о край стакана, расплескав воду на поднос.

— Кто-то из толпы бросил что-то?

— С такого расстояния? В гуще людей? Прямо в грудь? Исключено. Я бы охотно списал все на мальчишескую выходку, ваше величество, но сработано было грамотно.

Жозефина сделал глоток и вернулась в кресло.

— А при чем тут Саламандра?

— Я грешу на то, что вокруг этого мастера крутятся технологии или люди, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Может, умельцы из его мастерской что-то придумали. Или тайная служба Александра. Я ничего не утверждаю, лишь предполагаю.

Бывшая императрица позволила себе толику раздражения:

— Хотите сказать, мой ювелир развлекается стрельбой по дипломатам?

— Я хочу сказать, что недооценивать этого человека опасно.

По спине побежал холодок.

— Возможно, вас хотели запугать.

— В том-то и дело. И поверьте, это пугает сильнее откровенного покушения. Дотянулся краской — без труда дотянется и свинцом. Оставив меня в живых, этот невидимый стрелок вложил мне в голову вполне конкретную мысль.

— Какую же?

— Русские способны достать нужную цель в последнюю секунду, на глазах у толпы, и никто даже не поймет, откуда пришла смерть. Мне любезно позволили увезти это знание во Францию.

Жозефина посмотрела в окно. Сад за стеклом дышал покоем, в любом парижском салоне из этой истории слепили бы забавную историю. Какой-нибудь хвастливый Мюрат заржал бы на весь зал, предположив, что в посла плюнул вишневой косточкой уличный сорванец. Бонапарт, скорее всего, раздраженно отмахнулся бы и потребовал перейти к реальным сведениям.

— Императору не докладывали?

— Вскользь и предельно осторожно, без деталей. Люди зачастую высмеивают то, что не понимают.

— А он? — имя Наполеона даже не требовалось произносить вслух.

— Императору подавай цифры: корпуса, пушки, фураж, маршруты. Доложи я о бесшумном плевке краской — он первым делом поднимет меня на смех и даже не попытается разглядеть угрозу.

Она опустила взгляд. Желание защитить бывшего мужа боролось с пониманием его главной уязвимости. Наполеон мог молниеносно вникать в суть сложнейших кампаний, но отмахивался от необычной угрозы просто потому, что она не сопровождалась грохотом барабанов и маршем гвардии.

— Зачем вы рассказываете это в связи с моим заказом?

— Заклинаю вас быть осторожной.

— Вы меня пугаете, Арман.

— Уж лучше я испорчу вам настроение сейчас, чем потом окажется поздно.

Поздно. Она уже читала послание Саламандры. Жозефина не хотела говорить ему об этом. Именно поэтому она верила в озабоченности Коленкура.

— Думаете, у русского царя появилось тайное оружие?

— Я уверен, что у него появились люди с совершенно иным взглядом на войну. И этот взгляд не предполагает пороховой дым и громогласные атаки. Может, дело в одном гениальном мастере, а может, он успел выстроить целую школу.

— В Париже подобное окрестили бы чертовщиной.

— До тех пор, пока кто-нибудь не получит точно такое же пятнышко. Уже без краски.

Жозефина поежилась.

— Довольно об этом.

— Прошу прощения.

Остаток визита прошел за обсуждением петербургских сплетен. Маркиз описывал вежливость русских сановников, паузы на приемах и уклончивые ответы дипломатов. О Саламандре упомянул вскользь, держится почтительно, мастерская забита учениками, приученными думать головой. Жозефина тогда хмыкнула, заметив, что именно таких самородков ей не хватает для коллекции Мальмезона.

Коленкур уехал, оставив после странное ощущение надвигающейся беды.

Сидя сейчас в кресле, она задумчиво прикрыла глаза. Арман оказался кругом прав, позднее, перечитывая «послание», она убедилась, что Саламандра действительно передал «привет». И вместо пятна на груди всадил фразу: «Здесь могла быть смерть… Не всякое действо достойно ответа».

Хотелось просто списать все на уязвленное самолюбие, обидеться на строптивца, отказавшегося променять снега на ее покровительство. Но перед глазами упорно вставал рассказ Коленкура: суета у экипажа, тычок в грудь и невозможность понять, откуда прилетела угроза.

Жозефина потянулась к самому невзрачному конверту на подносе.