Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 19

Война на пороге.

Глава 9

Интерлюдия.

Мальмезон. Март 1812 года

Приняв у садовника тяжелые ножницы, Жозефина срезала сухую ветку розового куста.

Месье Леконт поспешно отступил на полшага. Ранней весной земля еще дышала холодом, сырость тянулась вдоль дорожек, быстро пробираясь сквозь тонкие перчатки. Эту зябкую нерешительную пору Жозефина недолюбливала, хотя ежегодно ждала пробуждения природы.

— Режьте вот здесь, месье Леконт, — она указала кончиком ножниц на свежий срез. — Оставите выше — ветка станет тянуть сок впустую.

— Слушаюсь, ваше величество.

Уголки ее губ дрогнули в усталой искренней улыбке. Розы неизменно требовали внимания, мужчины тоже, разве что с розами чаще удавалось добиться толку.

Возле дорожки уже дожидались плетеное кресло, небольшой столик и подставка для ног. Среди утренней почты и фарфоровой чашки лежал темно-кожаный футляр, принесенный из спальни по особому распоряжению. Творение русского мастера бывшая императрица все последние месяцы таскала за собой. Выставлять его в салоне она остерегалась, гости принялись бы хватать ее руками, вертеть и задавать глупые вопросы.

— Давайте сюда, Амели.

Щелкнула застежка, в сторону ушла мягкая ткань. Пальцы тронули нижний пояс с крошечными женскими фигурками, нащупывая ту самую, особенную. Изначально Жозефина планировала лишь мельком взглянуть на безделицу и вплотную заняться почтой. Вышло как всегда: Саламандра пожирал ее время.

Она поднесла вещицу ближе к лицу. При прямом ракурсе глаз выхватывал блеск золотых граней, эмалевые полосы да затейливую путаницу узоров. Местный столичный ювелир наверняка слепил бы из этого симпатичную пустышку, приправил щепоткой банального смысла и успокоился, но не Саламандра. Этот русский заставлял вглядываться до рези в глазах.

Чуть довернуть основание — и на гранях проступает ее собственное лицо. Лоб, линия щеки, умиротворенный овал, которым придворные живописцы наделяли ее из подхалимства. Взглянув на портрет, Жозефина не испытала женского триумфа, Мастер вытащил наружу слишком много правды. И пусть ни единый штрих прямо не кричал о возрасте, разводе или бессонных ночах над замусоленными письмами — все это читалось между строк.

Сдвиг в другую сторону открывал профиль Бонапарта.

В груди предательски екнуло, Жозефина раздраженно прикрыла глаза, переводя дух, и со стуком опустила драгоценность на стол. Столько лет прошло, столько воды утекло, а один знакомый упрямый подбородок в золотом сечении все еще способен начисто испортить ей утро.

— Ваше величество прикажут подать парижские письма? — осторожно подала голос служанка Амели.

— Позже. Пусть Леконт закончит с кустами. И принесите шаль, холодно.

Служанка кинулась исполнять распоряжение. Оставшись наедине с нераспечатанными конвертами, Жозефина поймала себя на мысли, что давно должна была возненавидеть эту вещь. Увы, не получалось.

История заказа закрутилась задолго до этого мартовского утра. Еще в бытность Коленкура послом в Петербурге она ясно дала понять, что желает заполучить еще одну работу скандально известного Саламандры. Обставлено все было с изяществом: бывшая правительница Франции изъявляет волю, дипломат передает просьбу, ювелир почтительно берется за инструмент. Под такой толстой официальной оберткой никто бы не разглядел личной прихоти.

А прихоть была. Жозефина успела изучить почерк этого дикаря. Его первая работа поразила ее отсутствием грубой лести и купеческого размаха, которым так славился Север. Вещь создал человек, понимающий женщину. Вскоре ей захотелось заполучить в Мальмезон и самого мастера, в свой круг. Поближе к людям, умеющим ценить прекрасное.

Она давно привыкла приручать таланты лаской, звонкой монетой и иллюзией свободы. Мальмезон притягивал художников и ученых. Жозефина уже нарисовала в голове картину, в которой Саламандра получает в Париже шикарную мастерскую и доступ к ее личным коллекциям. Поначалу, разумеется, поломается для вида, затем приедет погостить, а после — оставит здесь ученика и будет возвращаться.

Вместо этого русский выполнил заказ и остался в своей заснеженной глуши.

От одной этой мысли губы императрицы сжимались в тонкую линию. Мужчины обожают распинаться о собственной независимости, пока им не предложат достаточно просторную клетку. Саламандра судя по всему внимательно изучил прутья, еще и оценил качество позолоты, а после с усмешкой прошел мимо.

Когда шкатулку с готовым заказом впервые внесли в малую гостиную, Жозефина пребывала в превосходном расположении духа. Отослав прислугу, она вскрыла упаковку. Внутри обнаружились аккуратные складки из темной ткани и короткая записка: заказ исполнен, рекомендуется рассматривать при боковом свете. От этой нарочитой северной вежливости сводило скулы.

— Заставляет нас трудиться даже ради того, чтобы просто восхититься его работой, — бросила она тогда.

— Видимо, русские мастера обожают тайны, ваше величество, — ответила камеристка.

— Любой толковый мастер обожает тайны, моя дорогая. Просто самые умные знают, кому их продавать.

Поначалу овал вызвал недоумение. Роскоши и технической сложности хватало с избытком, смысл упорно ускользал. Пришлось придвинуть подсвечник, поиграть с углами, затем подойти к окну. И только тогда из узких граней вынырнуло ее собственное лицо. Жозефина удовлетворенно улыбнулась, перехватила золотой край покрепче и повернула основание.

Показался Наполеон. Улыбка застыла.

— Ваше величество… — испуганно ахнула из-за плеча камеристка.

— Да уж. Он понял мою просьбу даже слишком буквально.

С того дня эта вещь поселилась на ее письменном столе. При свечах, в пасмурный полдень или у растопленного камина мастер заложил в металл крошечные изменения облика. Эти метаморфозы злили ее.

Крошечный секрет поддался не сразу, Жозефина несколько дней крутила в руках нижний пояс. Она заметила разницу в развороте руки одной из крошечных дев. Бывшая императрица стянула перчатку, подцепила ногтем выступ и мягко надавила, фигурка отъехала в сторону, открывая глубокий узкий паз.

Внутри лежал туго свернутый бумажный клочок.

Развернув послание, она опустилась в кресло.

«Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».

Строчки пришлось перечитать трижды, Жозефина резко поднялась, прошлась до окна и обратно. За дверью стояла мертвая тишина — умница Амели даже не пыталась сунуться в комнату.

Саламандра дал ей пощечину. «Мадам, вы жаждали диковинки — извольте. Вы привыкли покупать гениев, однако талант имеет наглость выбирать сам. И да, мадам, в красивой побрякушке можно спрятать всякое».

Разумеется, на бумаге ничего подобного не было. Ее собеседник оказался слишком хорошо воспитан для прямого хамства и слишком горд, чтобы вилять хвостом. Именно поэтому такой отказ возмутил. Очередная попытка затащить его во Францию выглядела бы жалкой мольбой отвергнутой женщины. Или же он отреагировал так из-за иных причин? Жозефина была в смятении.

И вот теперь, сидя в мартовском саду, Жозефина снова вспоминала эти строки. Вернувшаяся с шалью Амели тактично встала поодаль. За стеклами оранжереи возились с кадками садовники, запах мокрого чернозема мешался с ее тонкими духами. Чуть довернуть — здравствуй, Жозефина. Сдвинуть пальцы — доброе утро, Бонапарт.

Она резко втянула холодный воздух, изо всех сил стараясь сохранить лицо. Ледяная русская наглость. Этот Саламандра мало того, что щелкнул ее по носу, он взял самый личный заказ, расковырял ее главную слабость к человеку, которого она знала лучше всей его хваленой гвардии, и выстроил все так, чтобы бывшие супруги никогда не встретились в одном взгляде.

Подобный подтекст раздражал, он отдавал жестокостью. Парижский интриган наверняка сочинил бы ядовитый мадригал или обернул насмешку в пышный салонный комплимент. Этот же варвар предпочел отмолчаться, заставив ее понимать издевку. Жозефине до зубовного скрежета хотелось окрестить его неблагодарным северным мужланом, лишенным всякого вкуса. Не выходило. Вкуса у мерзавца было хоть отбавляй.